— Любый, любый мой!
Сумасшедший прижал ее к себе, уже ничего не понимая, но продолжая стремиться к ней, нырнул в горячие сладострастные волны, глубже и глубже, забывая дышать и думать. Он кружился в океанских водоворотах, кружил сам, взмывая ввысь и падая обратно, разгораясь огнем, пожаром, безумным вулканом, взрыв которого был способен разнести всю планету — и удержать который ему оказалось не по силам.
— Н-нет! — Но взрыв случился, превратив страх в невыносимое для человека наслаждение, и… — Ой… — Он понял, что снова ощущает ее поцелуи, и что она ластится и мурлыкает, гладя его по груди и животу. — Мое чудо, сокровище, мое… — Ротгкхон простонал, перейдя с имперского официального на местный русский: — Ты — величайшее чудо вселенной, Зимава. Самое большое ее сокровище…
— Родный мой, любый. Наконец-то ты со мной…
Да, она тоже не мурлыкала. Она разговаривала. Похоже — это как раз с ним случился небольшой эмоциональный шок… Местами переходящий в серьезный нервный срыв. И все-таки… Как же это было хорошо…
— Ради этого стоило жить. Ради этого стоило тебя встретить.
— Ради этого стоило ждать, — ответила ему девушка, прижавшись к его груди щекой.
Ротгкхон, постепенно приходя в себя, приподнял голову, осмотрел
постель, больше напоминающую место жестокого побоища, себя, Зимаву, уронил голову назад:
— Великие друиды, какая дикая антисанитария! Надеюсь, об этом никогда не узнает ни один инспектор. Меня же разжалуют…
— Что ты говоришь, любый? — прошептала она. К счастью, понятия «антисанитарии», «биоконтроля» и «гигиены» в здешнем языке еще не существовало. Бессмысленный набор звуков.
Что было странным — так это то, что его самого весь этот кошмар тоже ничуть не пугал. Безумие продолжало прогрессировать. И поскольку теперь было уже все равно, он опрокинул Зимаву на спину, снова начал целовать ее губы, грудь, розовые соски, белый бархатистый живот. Касаться девушки было приятно, очень приятно. Ротгкхон понимал это даже без всей великой мудрости четвертого друида.
— Ты хочешь еще? — Зимава погладила его по голове. — Я твоя, любый мой. Я вся твоя. Твоя на всю жизнь. Нет, твоя навсегда. Хоть в Золотом мире, хоть в любых кошмарах.
— Кошмарах? — Вербовщик уже достаточно очнулся, чтобы сообразить, откуда он сюда вернулся. — Великие друиды! Радогост, наверное, заждался, и теперь зол, как росомаха. Сколько сейчас времени? Полдень уже есть? Так, я все-таки попробую успеть. Зимава, прости… Мне больно от тебя отрываться, но я обязан… Великие друиды! Я обязан выполнять свое задание…
Разбирая перепутанную одежду, он кое-как оделся, нашел пояс, застегнул и выскочил наружу мимо корзинки, из-за которой и случилась вся эта катастрофа.
Зимава собиралась гораздо медленнее
и спокойнее.






