— Бушевала?
— Да, рвалась, вскакивала, кричала что-то. Перепугала всех больных. Пришлось положить на вязки.
Я открыла глаза. Вокруг бродили тени. Сфокусировав взгляд, увидела женщин в ночных рубашках. В затрапезных халатах. Они ходили, невидяще косясь на меня. Я дернулась. Но сесть не смогла — что-то удерживало. Переведя взгляд с белого потолка на руки и ноги, я с ужасом увидела, что они разведены и привязаны к кровати.
— Ну вот, проснулась. Здравствуй, — сказал доктор, приближаясь ко мне. — Как ты себя чувствуешь?
Я посмотрела на его красное лицо в капиллярах и еще раз попыталась встать. Бесполезно. Тогда я заплакала.
— Ну, ну… Успокойся. И лежи себе, лежи. Синяк вон нянечке поставила.
Зачем?
— Сильная, чертовка, — покачала головой нянечка. — Такая хрупкая, а двоих взрослых женщин раскидала. Пришлось даже больную на помощь звать.
Я обернулась и увидела ту, которую санитарки звали на помощь. Она глядела на меня в упор. Глядела и не видела. Я узнала в ней кого-то очень знакомого и прикрыла глаза. Мне было почти все равно.
Попробовала вспомнить «Отче наш», но восторженный хор грянул непонятные слова:
Вселенная внесмертная внетленная
За-времь неравномерное горение…
— Сделайте ей укол… Не бойся, это просто успокаивающее.
Проваливаясь куда-то в темноту, я успела увидеть себя посреди высокого зала. В ослепительно белом платье. С ажурным серебряным гребнем в распущенных волосах.
— Ну, что? — с укоризной глядел на меня Василий, а я сидела, разминая затекшие кисти рук. — Допрыгалась?
— Сегодня вроде не время посещений, — проворчала я.
— В церковь ей, видите ли, захотелось! — Он, похоже, всерьез намеревался устроить мне разнос. — И что?
— Заберите меня отсюда, — взмолилась я. — Я все буду
делать, как нужно.
— То-то. «Заберите!» Ладно, так и быть, пойдем.
Я встала босыми ногами на холодный пол.
— Слушай меня внимательно, девочка. Сейчас ты подойдешь к нянечке и скажешь: «Отдайте ключи». Она сначала, увы, не отдаст. Но ты требуй. Если не усомнишься, получишь. Вперед!
Я все сделала так, как он велел. Нянечка ударила меня по лицу и швырнула на кровать, пригрозив в случае новых фокусов прибегнуть к вязкам.
— Вы не забыли, сегодня бал, синьорина. — На этот раз возник Лукоморьев.
Я взяла себя в руки. И заложила руки, в которые себя взяла, за голову.
Уставилась в потолок. Через минуту лениво возразила:
— Я не могу идти в таком виде, дурак. К тому же меня отсюда никто не выпустит.
— Синьорина, выпустить вас или не выпустить, равно как впустить или не впустить куда бы то ни было, может лишь один-единственный человек
во Вселенной. Этот человек — вы сами…
Он галантно потянулся к моей руке.
Я несильно хлестнула его четками по носу.






