Спальню освещал лишь свет, проникающий с улицы; гостя едва было видно.
— Гэвин? Ты не спишь?
— Нет, — ответил он.
— Ты не мог бы помочь? — спросило оно.
В голосе существа не было и тени угрозы, оно говорило таким тоном, каким человек обращается с просьбой к родному брату по праву родства.
— Чего тебе надо?
— Время, чтобы поправиться.
— Поправиться?
— Включи свет.
Гэвин включил ночник и взглянул на фигуру, стоящую у двери. Руки ее больше не были скрещены на груди, и Гэвин увидел, что этот жест скрывал страшную огнестрельную рану. Плоть существа в этом месте разверзлась, и под нею открылись бесцветные внутренности. Крови, разумеется, не было — этого у него не будет никогда. И Гэвин не смог, по крайней мере с этого расстояния, различить там хоть что-то, напоминающее человеческую анатомию.
— Боже Всемогущий, — выдохнул он.
— У Приториуса были друзья, — пояснило существо, прикоснувшись пальцами к краю раны. Этот
жест вызвал в памяти Гэвина образ стены материнского дома: Христос в нимбе, Сердце Христово, трепещущее в груди Спасителя. И тут гость, указывая пальцами на свою растерзанную грудь, произнес: — Это все ради тебя.
— Почему ты не умер? — спросил Гэвин.
— Потому что я еще не живой.
«Еще — это стоит запомнить», — подумал Гэвин. У этой штуковины появились намеки на нравственные переживания.
— Тебе больно?
— Нет, — с грустью призналось существо, будто мечтая о боли. — Я ничего не чувствую. Все проявления жизни во мне только внешние. Но я учусь. — Оно улыбнулось. — Я научился зевать. И пукать тоже.
Это звучало одновременно нелепо и трогательно: оно стремилось научиться пукать, потому что вызывающее всеобщий хохот нарушение в работе пищеварительной системы было для него драгоценным признаком принадлежности к роду человеческому.
— А рана?
— Она заживает. Скоро совсем заживет. Гэвин в ответ промолчал.
— Я тебе мерзок?
— Нет.
Оно вглядывалось в
Гэвина чудесными глазами, его чудесными глазами.
— Что наболтал тебе Рейнолдс? Гэвин пожал плечами:
— Почти ничего.
— Что я чудовище? Что я вытягиваю из человека душу?
— Не совсем так.
— Но примерно.
— Ну да, примерно, — согласился Гэвин. Оно кивнуло:
— Он прав. Прав, по-своему. Мне нужна кровь, и в этом моя чудовищность. В юности, месяц назад, я купался в ней. Ее прикосновение делало дерево похожим на живую плоть. Но теперь мне кровь больше не нужна: процесс почти завершен. Теперь мне остается только…
Оно запнулось, и, как показалось Гэвину, не потому, что собиралось солгать, но потому, что не могло подобрать слов, способных описать его теперешнее состояние.
— Что тебе остается? — спросил Гэвин с настойчивостью.
Оно тряхнуло головой, глядя на ковер у себя под ногами.
— Видишь ли, я жил уже несколько раз. Порою я крал чужие жизни, и все мне сходило с рук.






