По оценкам Гуманитарного общества, на сегодня в Штатах насчитывается около девяноста миллионов котов, на которых приходится всего около тридцати восьми миллионов «котолюбивых» американских семей; так что в смысле статистики наш Гомер — кот учтенный. Как и любой другой кот,
он ест, спит, гоняет по полу бумажные шарики и попадает в неприятности, которые вдвое превосходят числом те, куда он норовил влезть, но его удалось остановить. Как и у прочих котов, у него есть свои твердые кошачьи убеждения о том, что такое хорошо и что такое плохо. Хорошо, к примеру, — это тунец из свежевскрытой банки; хорошо вскарабкаться на все, что угодно, лишь бы оно выдержало твой вес; хорошо — с показной свирепостью налететь на своих старших по возрасту (и гораздо б'oльших по размеру) сестер, да так, чтобы застать их врасплох; или, вот, вздремнуть в расплывчатой лужице солнечного света в гостиной перед самым закатом. Плохо — это когда тебе не удается «забить за собой» теплое местечко рядом с мамочкой; так же плохо — помеченное другими отхожее место в ящике с песком или закрытый доступ к балкону (слепой кот плюс высокий этаж в итоге дают минус); и, наконец, само слово «нет». Вот, собственно, и все, и говорить было бы не о чем, если бы Гомер укладывался в обычные «кошачьи рамки», обрисованные моим воображением. Но временами мне кажется, что единственный язык, достойный жизнеописания Гомера, это язык героического эпоса, ибо он не просто кот, а кот, который жил вопреки: бездомный сирота, в два месяца ослепший и никому не нужный; особенно когда стало понятно, что уж кто-кто, а этот — выкарабкается. Иногда он представляется мне не просто героем, а супергероем из детского комикса: тот, спасая слепого, потерял зрение сам, а взамен приобрел сверхъестественные способности во всем прочем, что касается органов чувств. Подобно этому герою, полагаясь исключительно на уши и нос, Гомер мысленно наносит на «мозговую карту» пространство комнаты, где он побывал хоть однажды, и уже во второй раз с видимой легкостью преодолевает или обходит любые преграды — способность не столько «над-», сколько «издревле» природная. Это кот, который чует чешуйку от тунца за три комнаты от нее; кот, который взмывает на пять футов в высоту, чтобы сбить на лету жужжащую муху. И это при том, что для него любой прыжок со спинки стула или столешницы — это прыжок наугад через пропасть. Погоня за мячиком по коридору — это поступок, за которым скрывается настоящая смелость. А за любой покоренной вершиной, будь то портьера или кухонная стойка, за любым предложением
дружбы незнакомцу, за каждым шагом, сделанным по наитию в черной пустоте окружающего тебя мира, стоит чудо, имя которому — отвага.






