Женщины выкапывали из-под снега замерзшую траву и съедали ее. Стариков в деревнях почти не осталось. Обессилившие, падавшие от истощения плотники без передышки наспех сколачивали гробы. Замолк веселый шум мельничных колес. Обезумевшие от горя матери баюкали застывшие трупики младенцев, все еще сжимавших в своих ручонках пучок гнилой соломы.
Иной раз голодные крестьяне осаждали монастыри. Даже щедрая милостыня не спасала несчастных, ибо на деньги ничего нельзя было купить кроме савана для погребения. По дорогам, вдоль безмолвных полей, тянулись к городу вереницы живых скелетов, влекомые тщетной мечтой найти кусок хлеба; навстречу им из города двигались такие же скелеты, рассчитывавшие найти пропитание в деревне.
О страшном голоде шла речь на королевском заседании 15 января.
— Мы должны признаться вашему величеству, — говорил, обращаясь к десятилетнему королю, генеральный адвокат Омер Тален, — что одержанные в войне победы не уменьшают нищеты наших подданных. Имеются целые провинции, в которых нечего есть кроме отрубей… Все провинции обеднели и истощились, и только ради того, чтобы Париж, а точнее, горстка избранных купалась в роскоши, налогами обложили все, что только можно себе представить.
Король-мальчик не слушал его. Королева-мать тоже была далека от народных проблем, и доклад Омера Талена остался не услышанным. И тогда генеральный адвокат решился на неслыханное самовольство: он издал свою речь и приказал распространить ее по всей Франции.
Кардинал Мазарини, узнав об этом, воскликнул: «Это же приведет к возмущению умов!»
Но возмущать умы уже было не нужно. Они были давно возмущены политикой правительства, беззастенчивым грабежом народа. Мазарини понимал: если восстания крестьян возглавит Париж, он будет бессилен. Но предотвратить это было уже невозможно. Участие в Тридцатилетней войне, борьба с внутренней оппозицией и начавшийся голод исчерпали финансовые ресурсы Франции, и Мазарини вынужден был обложить налогом богатый Париж. Это вызвало возмущение в столице. Париж созрел для бунта. Недоставало только вождя.
Отец каждый день приносил из парламента тревожные известия. Из его речей Шарль понял, что парижский парламент — сугубо судебное учреждение, обладавшее правом регистрации новых законов, — все более выходит из повиновения королю. Больше того, члены его выдвинули программу реформ по ограничению королевской власти. Эта программа содержала пункты, отражавшие интересы не только парламентских «людей мантии», но и широких слоев буржуазии, а отчасти даже народных масс: введение налогов только с согласия
парламента, запрещение ареста без предъявления обвинения и другие.






