Сестра Стейнунн сказала, что да.
— Конечно, папа. Хочешь послушать Брамса?
— Нет. Не успею. Они, пожалуй что, скоро обед принесут.
—
Кормят хорошо?
— Не знаю. Я вкуса не чувствую. Фруктовый мусс недурен, он мне больше всего нравится. Ты скоро уедешь от меня? Оставишь меня тут с ними?
— Я ведь только что приехал.
Жуткое слово — «они».
Отец произносил его так часто, что между ним и миром пролегла трещина. Он будто сидел на острове, который мало-помалу удалялся от материка. Небритый, глаза ввалились. В своих несвежих кальсонах он сидел прямо напротив меня и не отпускал мою руку.
Случались и такие дни, когда рассудок у него прояснялся.
Зато сам я был охвачен огромной спешкой, то бишь находился чуть ли не в маниакальном состоянии. В творческой горячке. В большой суматохе. Я словно бы невольно отмахивался рукой от жужжащего роя мыслей, чтобы увидеть совсем-совсем простое, вот как мой отец, а в нем увидеть время.
Созидательная горячка роста, когда придумываешь сам себя.
Но возможно, я уже совершил открытие и начал по краям остывать. Мог позволить ему держать мою руку. Не испытывая боли.
— Дай мне стакан воды. — Он удовлетворенно хохотнул. — Возвращение блудного сына.
— Я никогда не пропадал.
— Знаю, знаю, но раньше не знал. Как тебе жилось-то, а?
Я
перебрал свои реплики и остановился на вот этой:
— Когда ты один, не всегда весело сидеть под крышами Парижа и пить шабли со спаржей и земляникой.
— Ты разыскал того… француза?
— Работы и так было по горло.
— Франция должна узнать о своем преступлении.
— Да, папа.
— Ты обязан уничтожить эту сволочь, — сказал отец, и я впервые услыхал от него бранное слово, кто-то другой завладел им и теперь впервые заговорил его устами, и я пока не понимал, нравится ли мне этот другой. Отец захохотал, гулким, пустым смехом.
— Пап, тебя кто-нибудь навещает?
— Конечно, хотя это тягостно. Она бывала здесь, ну, как бишь ее?
— Сестра Стейнунн.
— Ну да, она заходит, но я имею в виду другую, из министерства юстиции.
— Свава Эрлингсдоухтир.
— Кажется, так. Когда-то я провел с нею… одну ночь… надо бы спросить у нее…
— Ты даже и не помнишь.
—
На этих партийных сборищах всегда было так много народа… а если партия одерживала победу, то… как бы это сказать… ликование продолжалось до бесконечности… а ликование опять же выражается по-своему… Пьетюр, как, ты сказал, ее зовут?
— Свава Эрлингсдоухтир. Трудновато мне представить ее с тобой в постели.
— Н-да, Бог с ней, с постелью. Тебе бы надо поесть, а я даже не знаю, что тут найдется, еду-то они приносят.
— Я могу сбегать в магазин.
— Помнишь мой салат? Провансальский?
— Вроде бы помню.
— Нет, не помнишь. Да, наверно, и помнить незачем.
— Можно приготовить его. Если ты сумеешь.
— Нет, не сумею. Вот так все и кончается. Заправку и ту почти что позабыл.






