— Почему это? У тебя что, есть повод пировать?
— Погода. Можно устроить пирушку по случаю хорошей погоды.
Он врал.
Случалось,
вечерами ни с того ни с сего отворялась дверь, и на пол косо падал лучик света. Случалось, вечерами и ночами я — еще не вполне погрузившись в глубины сна — чувствовал на лице прикосновение мягкой руки. Случалось, на прогулке вокруг Тьёрднина
[20]
он улыбался, будто застигнутый врасплох какими-то воспоминаниями из ночного архива, и я надеялся, что однажды он поделится ими со мною. А в иные дни, случалось, разрозненные реплики слагались в некий узор. Например, при кормлении уток:
20
Тьёрднин (Озерцо —
исл.
) — озеро в Рейкьявике.
— Пап, сегодня ночью у тебя была фюльгья?
— Выходит, ты знаешь.
— Она возвращается? Или это все время разные?
Он присел на корточки и стал прямо из рук кормить крякву.
— Утя-утя-утя. — Больше он ничего не сказал.
На прогулке, шагая среди чаек и рыбацких лодок, среди приветственных возгласов рыбаков и скупщиков:
— Почему это ночью так хлопали двери?
— Ты слышал?
— Трудно было не…
— По-моему, дождь собирается. Сильная была женщина. Несла черную гору, жутко тяжелую. Наверно, пришла за помощью, но я помочь не сумел. Только шум поднял да языком болтал, она сказала, мои слова будто градины стучали по голове, собственная ее речь полнилась трепетом, да ты понимаешь ли, о чем я, Пьетюр?
—
Наверно, когда-нибудь эти слова догонят меня, ты продолжай, пап, если тебе так легче.
— Раньше ей было легко говорить, сказала она, но потом прилагательные вымерли, вроде как от вируса, а дальше вымерли личные местоимения, любовная буря унесла прочь восклицательные и вопросительные знаки, только и осталось что одно-два существительных да замерзшие глаголы, тяжко.
— И все-таки тебе хочется, чтобы они приходили?
— Надежда. Каждая встреча — надежда. Ведь заранее ничего не известно.
— Можно спросить у тебя одну вещь?
— Этому я никогда не препятствовал.
— Обещай, что не рассердишься, я ведь просто хочу знать. Почему приходят все эти фюльгьи? Почему никогда не приходит мама, ну, такая, что может стать моей мамой?
Он отвернулся, глядя на пеликаньи шеи кранов.
— Разве кто-нибудь годится в мамы… Эх, разве кто-нибудь вообще годится для этого? Дай мне немного времени, Пьетюр.
~~~
Удивительно, какие тонкие бывают ткани.
И они шепчут, эти женщины, склоняясь
над моей детской постелью. Небеса их грудей приближаются к моей земле, где нет разницы меж сном и явью. Шепотом они зовут меня к себе, к темному запаху подмышек, зовут и уходят, оттого-то я во сне не желаю расти, хотя мое тело становится больше и тяжелее, обеспечивая хорошую защиту моей малости, оттого-то я в моих снах продолжаю бродить по дорогам Исландии.






