Перебраться из битком набитого пассажирского вагона в служебный, эту святая святых поездной бригады, им удалось только благодаря Вудбери. Вудбери был из тех, кто умеет добыть контрамарки на премьеру, шины со скидкой, столик в ресторане накануне праздника. Не прошло и пяти минут с отхода поезда, как он уж знал, что у проводника внучек учится в коммерческой школе, дал совет тормозному кондуктору, как вылечиться от несварения желудка, и переселился вместе с Ральфом в служебный вагон.
Изнутри этот хвостовой красный вагончик смахивал на контору при лесоразработках: конторка, откидной столик у стены и стулья, жесткие даже на вид. Здесь собрались сливки поезда:
проводник, комми бакалейно — гастрономической фирмы, знающий всю подноготную каждого местного жителя от Медвежьей Лапы до Киттико, и взаправдашний, словно сошедший с киноэкрана, сержант Королевской Конной полиции в облегающем алом мундире, широкополой шляпе и штанах галифе неслыханно элегантного покроя.
Лениво погромыхивали колеса, в открытую заднюю дверь — рукой подать — была видна земля, и Ральф чувствовал, как в него входит ее медлительная сила. Город с его лихорадочной сумятицей остался далеко позади. Да, он — здешний, он — плоть от плоти этих бурых болот, уходящих к далекому горизонту, где трагически чернеют остовы деревьев, спаленных лесным пожаром. И как тут хорошо и просто: ничто тебя не стесняет, не давят эти вылизанные душные кабинеты, эти тонные квартиры. Ты полон сил, ты невозмутим и немногословен, ты…
Ты разом возвращаешься к действительности, потому что в твои мечты ворвались слова полисмена, от которых тебе делается в высшей степени неуютно.
— Жуть история! — волновался полисмен. — Тело так и не нашли. На куски, надо думать, разнесло об скалы. От лодки-то еще прибило кое-что, и гребок один уцелел. И что его угораздило сунуться в Певучую Быстрину, непонятно. 1 акой опытный водник, вроде бы…
— П-про какую это он быстрину? — запинаясь, обратился Ральф к Вудбери.
— Певучую, на Мэнтрап-Ривер. Сержант тут рассказывал, как один метис — и гребец-то, главное, классный, — как он на этой самой быстрине отдал концы.
И тогда Ральф понял, что он трус.
Он понял, что боится — до смерти боится и быстрин и вообще всех неведомых опасностей, которые подстерегают путника. И он попытался прикрыть свой страх напускной беспечностью:
— Да ну? Х-мм. Что ж, если так, надеюсь, нам через нее не надо будет проходить,
а, Вэс?
— Нам-то нет. Мы ее обойдем. Нам же вверх по реке.
— Ясно. Ну, а если б, это самое… Ты вообще как смотришь на эти вещи? Рискнул бы, если б, допустим, такая штуковина нам все-таки подвернулась? И потом, каким способом будем обходить? Бечевой потянем или как?
— Волоком скорей всего.






