Человек не может, никак не может быть верным и надежным и в то же время, подвыпив, опуститься до непристойности и хриплой ругани. А теперь…
Он так восхищался Джо, самым цельным человеком, какого ему довелось встретить в жизни. Он дал ему молчаливый обет верности. Он бежал оттуда, где — как знать? — мог бы вкусить целительный покой, бежал, чтобы не посягнуть на жену Джо.
И он бежал с женою Джо!
А Джо — из тех, кто сперва стреляет, а потом уж объясняется, — начал с жалких объяснений, а выстрелить и вовсе не смог; он спас их обоих от голодной смерти и, вероятно, от лесного пожара и по каким-то путаным причинам, ничего общего не имеющим с четко разграниченными человеческими побуждениями, о каких пишут в книгах, пожертвовал женой во имя дружбы! И наконец, оказавшись в личной жизни настоящим героем,
выставил себя в обществе самоуверенным дураком.
Ральф схватился за голову: все полновесные принципы, которыми он с успехом руководствовался в дебрях Нью-Йорка, оказались шаткими и бессмысленными в бревенчатой хижине, в палатке, где не было ни крошки еды, в гостиной биржевого спекулянта.
Но, несмотря на все свое смущение, он упорно цеплялся за прежний план: Джо должен поехать с ним в Нью — Йорк, чтобы теперь, когда в Мэнтрапе у него ничего не осталось и он не может больше быть счастлив с Элверной, обрести новую жизнь и утешиться.
«Мои друзья всегда поступали правильно и невыносимо скучно. Бедняга Джо! Не удивительно, что сегодня его развезло на этом сборище, какие он мог видеть только в кино. Я заменю ему Элверну.
А мне кто заменит Элверну?
Ах, зачем только Джо напился и вел себя как последний дурак!
Я так тоскую по ней и буду тосковать всегда, всегда…»
Глава XXVI
Проснувшись на другое утро довольно поздно, Ральф увидел, что Джо, несколько смешной в своей новой сиреневой пижаме, дымит, как паровоз, и пристально смотрит на него.
— Кажется, вчера вечером я малость перебрал, — сказал Джо.
— Вот именно!
— А черт, вот свинство! Но ежели ты решил взять меня в Нью-Йорк, что ж, привыкай. Только… Я тебе вот чего скажу, Ральф: что бы я ни сделал, ты всегда помни, что я тебя очень люблю, а с людьми, к которым у меня лежит сердце — с тобой, с Элви или с Па Баком, я всегда старался так поступать, чтоб им в конечном счете было лучше, хоть, может, это и не сразу видно.
Прежде чем Ральф, немного раздраженный, как всегда перед утренним кофе, успел сформулировать мысль, что в конечном счете
предпочел бы, чтобы Джо не напивался на людях, виновник неприятностей зашлепал из комнаты на своих красных, натруженных босых ногах, и слышно было, как он кряхтит под холодным душем.
Вечером они уезжали в Нью-Йорк вместе с Джеймсом Уортингтоном Вири. Накануне Ральф по телефону принес Вири извинения, и тот согласился забыть о недостойном поведении Джо.






