И все это время Вудбери, не умолкая, брюзжал на него, на индейцев, на дождь и даже, будто внезапно усмотрев в этом несправедливость и подвох, припомнил рыбину, что третьего дня сорвалась у него с крючка.
Дождь лил не переставая, с недобрым упорством. Погрузились на байдарки и тронулись вверх по реке на моторе, не меняя скорости, мимо задернутых сеткой дождя скалистых берегов, поросших сосной и тополем. Неласковые, безлюдные места: ни величавых гор, ни озерного раздолья. Ральфу в его клеенчатом дождевике и рыбацкой шляпе было довольно сухо, но сама лодка настолько пропиталась влагой, что, казалось, сырость добирается сквозь непромокаемую одежду до его удрученной души. Индейцы накрыли груз своей тяжелой брезентовой палаткой, но и брезент уже промок. Вода маслянистыми лужицами собиралась в складках материи, просачивалась насквозь. Чтобы немного согреться, Ральф натянул себе на грудь край набрякшего, холодного полотнища. Он исполнился завистливого уважения к выдержке и терпению индейцев. Они до того промокли, что
дальше уж было некуда, и, даже не прикрываясь этим противным брезентом, сидели недвижно, нахохлившись, с ничего не выражающими лицами.
Ральф устроил себе довольно сносное убежище — скорчился на дне лодки и прислонился спиной к тючку со своей постелью, а брезент навис над ним наподобие сомнительной кровли. Он как бы утратил способность ощущать. Все равно им вечно плыть под этим вечным дождем, без радости, без надежды, без цели — так стоит ли растравлять себя попусту желаниями? И только смолк требовательный голос плоти, трезво заговорил разум.
Как ни скверно ему в этом тупом оцепенении, благо уж то, что у вымокших индейцев пропала охота болтать и что он избавлен от нападок Вудбери. Тот сидел на головной лодке, отгороженный громким жужжанием мотора — не человек, а давно забытая неприятность, нечто из столь далекого прошлого, что о нем уже можно думать с улыбкой.
Мозг Ральфа в такт мотору работал четко и ровно.
«Да, я рохля — пусть даже слюнтяй, согласен! — но есть же люди, которые и во мне находят какие-то достоинства…
Ясно одно: с меня довольно. И рыбной ловли. И дикой природы — все то же, ничего нового. И с меня более чем довольно Вудбери.
Назойливый болван! Пустобрех, тупица! Толстокожее животное! Боже, был бы еще стоящий человек — разумный, надежный, пусть недалекий, но добрый, — я бы не отступился от него, как бы туго ни пришлось. Что я — пожаловался хоть раз?.. Так вот: я сыт по горло.
Мог бы — ушел сейчас, сию минуту! Да, знаю: скажут — плохой товарищ. Пусть их! Что мне теперь молва? Мне теперь важна суть дела.
Только — как уйти? Как растолкуешь индейцам, куда мне надо? Чарли сошел бы за толмача, он один понимает по-английски — то-то дражайший Вэс и заграбастал его себе. Выхода нет: я пленник.






