— Ты чуть не превратилась в ледышку, — воскликнула Дениз. — Почему ты не подождала меня внутри?
— Скажем так, атмосфера внутри ненамного теплее.
Дрожа от холода, Эллис оглянулась на ярко освещенные окна гостиницы.
Сестра не стала больше ни о чем расспрашивать, но от Эллис не укрылась тень смущения, промелькнувшая у нее во взгляде. Это не было обычным возвращением домой — и обе это знали.
— И все же для человека, посиневшего от холода, ты выглядишь хорошо, — заметила Дениз, украдкой проводя рукой по своим растрепанным волосам.
— Ты хотела сказать: для человека, только что вышедшего из тюрьмы.
— Давай-ка пошевеливайся, — проворчала Дениз, подражая голосу их матери. Она выхватила у Эллис чемодан и закинула его в багажник «хонды», который был весь залеплен бамперными наклейками, надписи на которых гласили: «Женщины, ведущие себя хорошо, редко попадают в историю», «Один народ, одна планета, одно будущее» и тому подобными.
Сестра совсем не изменилась, и это как-то поддерживало Эллис в новом, враждебном мире. Дениз была все той же девчонкой, которая рыдала над каждым сбитым пушистым комочком у края дороги и которая ходила на все демонстрации, только стала старше и обзавелась двумя детьми. Во время последней встречи для Эллис было настоящим шоком обнаружить, что нянька
ее детей преждевременно поседела.
— Помнишь старый «Фольксваген-жук», на котором ты раньше ездила? — спросила Эллис по дороге домой.
— О боже, конечно! Отец все грозился нарядить дедушку в его старый военный мундир, еще времен Второй мировой, чтобы мне стало стыдно, и я избавилась от машины.
Дениз рассмеялась, но как-то вымученно. Она так напряженно всматривалась в лобовое стекло, словно им приходилось пробираться сквозь свирепую снежную бурю, а не ехать под дождем, который был здесь обычным явлением.
— Мне всегда было интересно: родители полюбили друг друга, потому что их отцы были ранены на войне? Видит бог, больше у них нет практически ничего общего. Если, конечно, не учитывать тот факт, что это единственные люди на земле, которые любят брюкву.
— Не забывай, у них есть еще мы, — заметила Эллис. Она думала о том, как же непривычно будет войти в родительский дом — дом, где они с сестрой выросли, — и не обнаружить там отца.
Сообщение о его смерти стало едва ли не самым ужасным событием, случившимся с ней в тюрьме. Она как сейчас помнила слова, которые отец прошептал, прежде чем ее увели в наручниках: «Не волнуйся за Джереми. Мы позаботимся о нем». Она вцепилась в него и долго не отпускала, словно ее затягивало течением, а он был единственной опорой. «Прости меня, папа, — выдохнула она. — Я так тебя подвела, я знаю!» Он слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и суровые черты его лица исказило выражение безграничной печали.






