После почти двух месяцев непрерывного получения тысяч сигналов, знаков и намеков из окружающего мира я, наконец, сидя с фляжкой семидесятипятиградусного пойла, украденного у дальнобойщика, принял окончательное решение: Пух солгала.
Сидя в гамаке, я поднял серебряную флягу, будто бы чокаясь с Пух:
— За обезглавленных Барби!
Набрав полный рот горючей жидкости, я с усилием протолкнул ее в горло и тут же произнес новый тост:
— За Сару.
Затем, хлебнув еще несколько раз без всяких речей и приветствий, я распластался в беспамятстве под тяжелым покровом ночи.
Я стал дышать клеем и питаться одним самогоном с упорством приговоренного. Чтобы обеспечить свои нарастающие потребности, я надрывался на работе, не упуская ни одного клиента и ни одной возможности прибрать к рукам его лопатник. Стейси относился к моему преступному рвению отечески снисходительно. Стоило появиться разъяренному водиле с заявлением, что я свистнул его бумажник, как Стейси приходил в негодование, устраивая целый спектакль: лопотал какой-то вздор на португальском и, гневно топая, уходил, чтобы появиться с украденным. Кошелек,
естественно, оказывался пуст, за что он рассыпался в извинениях, выражал соболезнования и неизменно предлагал вызвать шерифа. Водители так же неизменно отклоняли предложение, забирали свои порожние мошны и мрачно исчезали.
Я поддерживал у Стейси постоянный кредит на вещества, погружавшие меня в пустую могилу забвения.
Между летним сбором урожая и зимней развозкой угля наступил мертвый сезон, и бизнес пошел вяло. Водилы поуходили в отпуска, снова вспомнив, что у них есть семьи. Временами по нескольку дней не удавалось залезть ни в карман, ни даже просто в кабину. Кредиту Стейси был еще не исчерпан, однако я терял постоянных клиентов. Остальные парни говорили, что кайф помогает забыть им про клиентов. Но я был другим — я стал кайфом заполнять время между клиентами. Потому что как бы ни груб оказывался водила, тот момент, когда между нами все замирало, был вечен как сама природа. И я старался не упустить этот миг — когда пропахшая табаком, измазанная
соляркой и мазутом рука ласкает мне шею, губы раскрываются в безмолвном экстазе, и на моем челе запечатлевается отеческий поцелуй — как пожелание «доброй ночи» над колыбелью — и я отплачивал тем же.
С наступлением осени и исчезновением добычи я завернулся в свой наркотический кокон, почти не обращая внимания на редкие приходящие грузовики.
Стейси застал меня в постели:
— Сегодня тебя ждет встреча с Ле Люпом, — сказал он, отирая круглую лысину пожелтевшей майкой и покачивая розгой в руке.
— Ладно, — откликнулся я с койки, наблюдая, как пауки на потолке плетут многоцветные нити своих вееров.






