Альфонсо не пел, но говорил — хотя в его голосе было столько чувства, что можно было назвать его и пением:
— Когда восходит над миром заря,
Я иду по холодному полю,
И горит надо мною, творя…
Новый день сердце давит пронзительною болью…
Что мне своды холодного неба?
Песни ветра, журчанье воды?
Что мне вкус испеченного хлеба?
Давит память дней долгих чреды…
Днем здесь тесно…
Лишь в сиянии бездны и ночи,
Только
там — только звездам известно,
В коих безднах искать сердцу милые, мертвые очи!
Альфонсо заплакал, выронил скрипку; и, если бы один из крестьянских сынов не успел ее подхватить — она непременно разбилась бы об пол. Он закрыл свое измученное, и впавшее, и вырывающееся лицо руками, и шептал:
— Простите, простите… Вы говорили, что не надо мрачного; а я вот… просто вспомнил, одного очень близкого мне человека… или не человека… Она… ее душа всегда стремилась к звездам, и теперь, должно быть, уже там… Просто, я увидел ее лицо, среди язычков этого пламени…
И он плакал, потом — поднялся; прошел к двери, ведущей к его горнице, и, вдруг, развернулся — очи его так сияли, что крестьянка, даже, зажмурилась. Сдавленным шепотом он вырвал из себя:
— Нет, нет — это еще не все, что я сказать хотел. Нет — подождите, или же я прямо теперь… — и он подошел к мальчику, выхватил у него скрипку, подошел вместе с нею вплотную к пламени, так что языки, вырываясь, обжигали его руки, но Альфонсо не замечал этого:
— Где-то,
в рощах осенних, веселье,
Детвора, в смех, кленовым листом,
Правит ветра широкое пенье,
Поглощая его глоток за глотком.
Ну, а мне — лишь тоскливые звуки:
Шорох листьев по мертвой траве,
Ну, а мне — безысходные муки —
Память, память в седой голове.
Не приемлю иного я счастья,
Как с тобой, среди пашен пройтись.
Вой холодного вьюги ненастья —
Не смогу я с тобой разойтись.
Та, что пеплом холодным уж стало —
Сердцу ближе, чем смех детворы.
Но ты звезд в вихре тихом достала,
Я ж тоскую… до смерти холодной поры.
— Да, да. — вздохнула крестьянка. — Вы, знаете ли, опять за живое задели. Ведь, у нас здесь неподалеку жила дева — не людьми рожденная; ибо со звезд она в колыбели упала. Такая была прелестная, всем добро делала; а недавно то случился пожар — и дом ее, и она сама сгорела. Ничего
не осталось — был у нее и пес, и конь — тоже сгорели. Вот ваш то конь, между прочим, очень на ее коня похож — быть может, от одних родителей…
— Э-э — да что уж там — заладила. — говорил крестьянин. — Конь, пес — об этом ли сейчас речь… Видишь, у человека тоска какая, а ты — конь…
— Прекратите, прошу вас! — выкрикнул Альфонсо, и, в это время услышал, как на улице за плачем дождя закричал ворон…
Муж и жена переглянулись, после чего хозяин заявил:
— С дальней то дороги, вы, верно устали. Оно и понятно. Надобно бы вам отдохнуть.
— Нет — не надо.






