Альфонсо склонился над ним, и не знал, что говорить теперь, и что делать…
На плечо его слетел ворон и закаркал:
— Ну — все теперь понял?! Хватит же, в конце концов, терять время! Вставай и пойдем…
— Прочь! — взвыл Альфонсо, да с такой яростью, что ворон отлетел в сторону, и закаркал с какой-то ветки:
— Глупец, глупец! Неужели же ты не понимаешь, что только зря убиваешься…
Склонившись
над Тьеро, положив на его холодный лоб, горячую вздрагивающую ладонь, Альфонсо шептал:
— Милый, самый дорогой мой друг… Прости, прости меня! Прости!!!
— И в каких бы просторах ты ни был,
Я, мой друг, не услышу тебя.
Но молю, чтобы это прощанье услышал,
Поглотил этот вопль в себя…
Так пел Альфонсо, и все ждал, когда Тьеро пошевелиться. Ведь, в душе то он верил, что тот жив.
Но вот закаркал громко ворон:
— Хватит же! Прекрати это безумие! Иди прочь от этого предателя! Пусть он лежит здесь, в чаще, где его никто не найдет! Пусть тлеет, пусть станет добычей для стервятников. Собаке, собачья смерть!
— Заткнись! — в ярости зашипел Альфонсо; вскочил на ноги и, сжавши кулаки, стал надвигаться на ворона. — Ты… ты… — он задыхался от ярости. — Не смей даже упоминать про него!.. Ты — пшел про-очь! Навсегда! Не хочешь?! Ну — убивай меня!
Ворон издал скрежещущий звук, заменяющий ему, должно
быть, смех:
— Положим, я оставлю тебя, и куда же ты денешься? Ты, ненавидимый людьми, убийца матери, и этого негодяя? Хочешь попасть в темницу, чтобы в тебя плевали, смотрели с ненавистью, тыкали пальцем — хочешь просидеть там до скончания своих дней, сгноить своей пламень, когда до свободы истинной теперь совсем немного осталось? Или, быть может, хочешь встретится со своим отцом? Он, ведь, где-то неподалеку здесь рыщет — чувствует тебя. Отвечай — этого ли ты хочешь?.. Ведь, без моего руководства ты и шагу не сделаешь.
— Я… я сведу счеты с жизнью. Да — я не хочу никакой власти. Я хочу той бесконечной пустоты. Да — раствориться в ней, вот чего я хочу!
— Глупец! Ты будешь в этой пустоте страдать веками. Да так страдать, что нынешние твои страдания ничем будут!..
— Оставь же меня! — взвыл Альфонсо, и, когда услышал, что ворон опять принялся что-то говорить — рухнул вдруг посиневший, холодом веющий на грудь своего друга.
Сердце Альфонсо, как и сердца всех сынов Нуменора, было от рождения сильным, однако так долго терзаемое оно не выдержало — остановилось. Да и сам Альфонсо так жаждал забвения, что это было не удивительно.
Однако, ворон все это время внимательно следил за ним и, когда он пал в траву — слетел с ветви к нему на грудь; и широко раскрывши свой клюв, издал каркающий звук древнего заклятья:
— Сердце мертвое, воспрянь!
Смерть, прими иную дань:
Знаю, знаю — в далекой избушке,
На лесной, березовой опушке —
Уродился малыш, краснощекий,
И сияет отец светлоокий.






