Серая славка попыталась перещеголять соловья чистыми, стройными свистами. По тёмной, ещё влажной дорожке, в обход парадных дверей, Мулло Камара провели во дворец…
Ещё утро едва обозначилось, а Тимур уже сидел, попивая кумыс из китайской чашки. По его знаку провожатые оставили купца наедине с Рождённым под счастливой звездой.
Тимур помолчал, глядя через раскрытую дверь в сад, где ирисы и пионы уже отцвели, но в полную силу цвели розы, и среди них любимые его, розовые с багровой сердцевинкой, цветущие гроздьями на одном стебле. Эти розы он приказал называть «сорока братьями», но народ звал их прежним прозвищем «сорок разбойников». Это название когда-то омрачало
Тимура, но ему казалось, что народ давно усвоил то прозвище, каким он сам называет эти цветы.
Мулло Камар постоял в почтительном поклоне.
— Ну как? — спросил Тимур.
— Купил.
— Много?
— Всё, что было. У кого мелочь, тех не тревожил.
— Почём?
— По двадцать.
— Пять себе берёшь?
Сердце Мулло Камара похолодело: «Всё знает!»
Но Мулло Камар даже бровью не повёл, только развёл руками:
— Не пять, государь, а четыре: по одному с кипы дал своему человеку.
— И трёх хватит.
— Не обижай, государь.
— Больших запасов не осталось?
— Есть у армянина, да не в городе: держит в караван-сарае за три часа пути отсюда.
— Чего ж не везёт сюда?
— Цены ждёт.
— А много?
— Тридцать пять верблюдов. Семьдесят вьюков, по пять кип на вьюк…
— Триста пятьдесят. Почём просил?
— По семьдесят.
— Возьмём дешевле. Поторгуйся для порядка.
Когда, откланявшись, пятясь, Мулло Камар уже отошёл к дверям, Тимур вдруг спросил:
—
А в каком караван-сарае?
— Армянин?
— На что он мне? Кожи.
— У Кутлук-бобо.
— Надо караван выманить затемно. А договоришься — дай знать. Понял?
— Понял, понял, государь.
— Ладно. Ступай в казну: возьмёшь по четыре — хватит.
— Благодарствую, государь.
Но Тимур уже не смотрел на поклоны Мулло Камара.
Не разгибая правой ноги, он захромал по залам, расписанным мягкими кистями гератских живописцев, — сады, полные барсов, газелей и розовых попугаев в гибких склонах тёмно-зелёной листвы; царская охота среди зелёных холмов, где красный конь вскинул лысую голову, когда нарядный всадник спустил стрелу и скачущая газель споткнулась, ибо стрела пригвоздила ей ухо к заднему копытцу; две красавицы любуются на охоту из-за холма; вот сам он сидит в точёной лёгкой беседке, беседуя с жёнами, которых художник нарядил в персидские платья, хотя они носят одежды своих народов, а не иранские! Вот битва за Шираз, а вот и самый Шираз! И снова Тимур увидел себя на коне, таким, каким стал теперь, а не таким, каким был двенадцать лет назад, когда брал Шираз, а у стремени стоит согбенный дервиш в лохмотьях, опоясанный верёвкой, — прославленный поэт Хафиз…
Двенадцать лет прошло.






