— Всякого оторопь возьмёт — ведь сто тысяч!
— Сто, но связанных!
— А всё же… Связанных, но сто тысяч.
Едва золотой всадник дочитал, из ворот вышло двое невысоких шустрых юношей в серых коротких кафтанах с закатанными по локоть рукавами, с кривыми саблями в левых руках и с чёрными ремёнными плётками, свисавшими спереди, — палачи.
Если б в решении говорилось о наказании плетьми, сабли висели бы у палачей на поясах, а правыми руками они несли бы плётки. Но плётки висели на поясе, а вдетые в ножны сабли зажаты в левых руках, — значит, злодеев ждала смерть.
Шустрые палачи ловко, как неживых, поставили осуждённых на колени.
— Молитесь! — прорычал золотой всадник и начал громко читать молитву над притихшей площадью. Но слов её он не знал, никак не мог заучить, и только рычал, то чуть подвывая, то быстро и неразборчиво бормоча, звуком голоса подражая словам молитвы.
Когда ему показалось,
что для молитвы прочитано вполне достаточно, он снова отчётливо и громко проревел:
— Аминь!
И вся площадь глухим гулом повторила: «Аминь!», и воины, и народ, и палачи — все провели ладонями по бородам вниз, в знак покорности милостивому, милосердному.
К золотому всаднику подскакал есаул. Начальник городской стражи передал есаулу бумагу для исполнения, а сам на вертящемся коне отъехал к подножию галереи.
Один из палачей вынул из ножен саблю, отступил на шаг и рванулся, будто кинул себя вперёд, но устоял на месте, а голова караван-вожатого вдруг откатилась в сторону, туловище сперва село на пятки, потом повалилось набок, дёрнув привязанные к нему руки Сабли.
Сабля не двинулся, словно деревянный, и, когда палач снова отступил на шаг, только чуть ниже склонил голову.
— Плохой удар, — сказал Джильда, — скосил челюсть.
— Высоко взял, — согласился святой сейид Береке.
Палач бережливо вытер клинок об одежду казнённого Сабли, и палачи, повернувшись, пошли вслед за стражами, а стражи вслед за золотым всадником.
Улугбек оглянулся на привычное, довольное, с плутоватой усмешкой в глазах, лицо Джильды.
Джильда не торопился посторониться
перед царевичами, и Улугбек был раздосадован этим.
Они прошли внутрь дворца и узнали, что Тимур всё это время играл в шахматы с Мухаммед-Султаном.
Услышав их, Тимур, не оборачиваясь, поднял палец, предостерегая:
— Не мешайте!
Царевичи присели на краю того же большого ковра, присматриваясь к игре.
— Берегись! — крикнул Тимур и сделал тот двойной ход конём, на который игрок имеет право один раз за всю игру, ход, который игроки берегут на крайний случай. Оказалось, ферзь Мухаммед-Султана попал под удар дедушки. На выигрыш почти не оставалось надежды, но внук двинул слона, и неожиданно игра снова осложнилась.
— Какой индийский слон! — в раздумье пробормотал Тимур, быстро ища место для ответного удара.






