Быть может, не возникло бы тогда преследовавшее его многие годы чувство, что он ест чужой хлеб (о чем ему не раз напоминали), что живет лишь милостью своих благодетелей, - то ощущение собственной неполноценности, которое породило в нем почти болезненную гордость, сделавшуюся со временем одной из главных черт его характера.
Жизнь, однако, распорядилась по-своему, лишив Эдгара успокоительной уверенности в нерасторжимости самых тесных из связывающих людей уз, ибо существование
их, как он обнаружил с течением лет, зиждилось на ненадежном фундаменте благотворительности. Вера в незыблемость домашнего очага и прочность родительской любви является краеугольным камнем, лежащим в основе любой целостной личности. Разрушить или расшатать его значит обречь душу на вечную тревогу и смятение, ибо все здание жизни кажется ей тогда возведенным на предательских зыбучих песках.
Мальчик, возможно, ощущал, что даже ласки, ко
[18]
торыми осыпала его приемная мать, на самом деле предназначались не ему, а ее собственному, так и не родившемуся ребенку. Ведь несмотря на огромную привязанность миссис Аллан к сироте Эдгару, матерью ему она все-таки не была. И если сам он этого не почувствовал, то Джон Аллан, как достоверно известно, сделал все, чтобы открыть ему глаза на суровую правду.
Ребенком Эдгар предпочитал общество девочек своего возраста, и в школе (обучение тогда было раздельное) на первых порах чувствовал себя одиноким и несчастным. Болел он нечасто, однако отличался хрупким сложением, что давало приемной матери лишний повод баловать его, ибо мальчик был на удивление умен и хорош собой и вскоре сделался всеобщим любимцем не только в доме, но и среди многочисленных знакомых. В раннем детстве он испытывал невинную, но страстную привязанность к Кэтрин Элизабет Пуатьо, очаровательной маленькой крестнице Фрэнсис Аллан, часто бывавшей у них в гостях. Миссис Аллан доставляло большое удовольствие брать Эдгара с собой, когда она отправлялась навестить кого-нибудь из друзей или родственников,
В таких случаях она наряжала его в красивую вельветовую курточку, свободные нанковые или шелковые штанишки и красное бархатное кепи с золотой кисточкой, из-под которого ниспадали длинные темные кудри на манер парика елизаветинского вельможи. Сидя на широком диване и болтая ножками в маленьких с блестящими пряжками башмачках, он с серьезным видом взирал на собравшихся в гостиной дам в изящных туалетах, с вплетенными по тогдашней моде в волосы лентами, обсуждавших за чаем последние известия о войне с Англией.
Иногда, чтобы позабавить общество, Эдгара ставили на стул с высокой спинкой и просили рассказать какой-нибудь детский стишок. Выступления эти, как говорят, неизменно вызывали восторг и умиление присутствующих.






