Мы подставили руки под падающую воду, позволяя каплям стекать с рук на грудь. Струящаяся вода пахла жимолостью и
жасмином. Нефертити сняла парик, и тут сквозь тьму послышался знакомый голос:
— Так значит, ты и есть та жена, которую выбрала для меня мать.
Нефертити подняла голову. Перед ней стоял царевич в своем золотом ожерелье. Сестра тут же изгнала со своего лица малейший след удивления и снова превратилась в ту же Нефертити, что и всегда, кокетливую и очаровательную.
— А что? Ты потрясен? — спросила она у царевича.
— Да.
Но в голосе Аменхотепа не было ни веселья, ни легкомысленности. Он сел и принялся разглядывать Нефертити в лунном свете.
— Неужели царевич Египта устал танцевать?
Она безукоризненно скрыла владеющую ею нервозность под внешней игривостью.
— Я устал смотреть, как моя мать склоняется перед верховным жрецом Амона.
Нефертити улыбнулась, и Аменхотеп внимательно взглянул на нее.
— Это что, смешно?
— Да. Я подумала было, что ты пришел сюда, чтобы поухаживать за твоей новой женой. Но если ты хочешь поговорить о политике, я готова слушать.
Аменхотеп
сощурился:
— Слушать, как слушает мой отец? Или как ты слушала своего наставника, когда он преподавал тебе любовь в Ахмиме?
Даже в темноте я увидела, как побледнела моя сестра, и мгновенно поняла, что сделала Кийя. Мне почудилось, что сейчас мне станет дурно, но Нефертити быстро взяла себя в руки.
— Говорят, что ты ревностный почитатель Атона, — произнесла она. — И что ты собираешься строить храмы, когда станешь фараоном.
Аменхотеп снова уселся.
— Твой отец хорошо информирует тебя, — заметил он.
— Я сама себя хорошо информирую, — парировала Нефертити.
Она была умна и очаровательна, и даже Аменхотеп не мог противиться ее искреннему взгляду, устремленному на него при свете масляных ламп. Он придвинулся поближе.
— Я хочу, чтобы меня знали как народного фараона, — признался он. — Я хочу построить величайшие в Египте памятники, чтобы показать людям, что может сделать властитель, наделенный воображением. Жрецам Амона вообще не следовало позволять достигать такого могущества. Это могущество предназначено исключительно для фараонов Египта.
Тут послышалось поскрипывание гравия, и мы обернулись.
— Аменхотеп… — В освещенный круг вступила Кийя. — Все думают: куда это подевался царевич?
Кийя нежно улыбнулась ему, как будто его исчезновение было одновременно и оригинальным, и чудесным. Она протянула руку:
— Вернемся?
Нефертити кивнула.
— Тогда до завтра, — обещающе произнесла она, и голос ее был низким и страстным, словно между ними существовала некая великая тайна.
Кийя сжала ладонь Аменхотепа.
— Сегодня ночью я почувствовала, как наше дитя пошевелилось.






