Завтра?
— Где Фрэн?
Она многое успела рассказать мне о Фрэн, с которой снимала квартиру и которая, как все соседки, так уж издавна повелось, была «абсолютно чокнутой».
— У своего дружка.
— Ясно.
— Здесь только ты и я.
— Ладно. А как ты себя чувствуешь?
— Немного лучше. Прости, что впала в бред. Зря я приняла ту пилюлю, это была плохая идея. Но я благодарна, что ты со мной остался. Я нуждалась… в отрезвляющем присутствии.
— А теперь?
— Теперь я чувствую себя… прекрасно.
Мы улыбнулись.
— Так что, я буду спать на кровати Фрэн? — спросил я.
— Очень надеюсь, что нет. — Она взяла меня за руку, и мы снова поцеловались.
Я почувствовал вкус лайма и жвачки. По правде говоря, жвачка по-прежнему была у нее во рту, в иное время подобное обстоятельство вызвало бы у меня резкое неприятие.
— Прости, это отвратительно, — рассмеялась она, вынимая жвачку.
— Мне все равно, — ответил я.
Она приклеила кусок жвачки к дверному стояку. Ее рука легла мне на спину, а моя — на ее бедро, поверх платья, а потом и под ним. Я остановился, чтобы перевести дыхание.
— Я вспомнил, как ты сказала, что ничего не выйдет.
— Я передумала. Это ты заставил меня передумать.
— Неужели из-за батарейки на лимоне? — спросил я, а она рассмеялась прямо во время поцелуя. О да, я так и сыпал шутками.
— Моя спальня — район бедствия, — заявила она, отстраняясь. — Буквально и фигурально.
— Мне все равно, — ответил я и последовал за ней наверх.
Ну как, я кажусь необычайно обходительным? Быть может, сдержанным и невозмутимым? А все дело в том, что сердце мое словно хотело выпрыгнуть из грудной клетки — и вовсе не от радостного возбуждения, хотя все происходящее щекотало мне нервы, а от чувства, что наконец, наконец-то в моей жизни случится что-то хорошее. Я чувствовал приближение перемен, и больше всего мне хотелось, чтобы в моей жизни
настали перемены. Интересно, у меня есть еще шанс почувствовать подобное? Или такое случается с нами лишь однажды?
39. Краткая история искусства
Наскальная живопись. Глиняная, затем бронзовая скульптура. Потом в течение примерно 1400 лет люди ничего не рисовали, кроме смелых, но примитивных картин, изображающих Деву Марию с Младенцем или распятие. Какой-то умник понял, что предметы на расстоянии выглядят меньше, после чего изображения Девы Марии и распятия несказанно улучшились. Внезапно все стали хорошо рисовать руки и лица, а скульпторы стали работать с мрамором. Начали появляться толстые херувимчики, повсюду любители искусства сходили с ума по домашним интерьерам и изображению женщин у окна, занимающихся рукоделием. Мертвые фазаны и виноградные кисти, все в мельчайших деталях.






