И он не удержался от соблазна, лег прямо на эту широкую лавку, подложив под голову руки. Задремал. Вдруг будто чиркнули чем-то острым по животу. От неожиданности и испуга он вздрогнул, очнулся враз и невольно поглядел по сторонам, не понимая спросонья, кто же сделал ему так больно. Боль опять повторилась, и еще сильнее. Он ворочался на лавке, стонал, сцепив зубы, пот холодными каплями покрыл лицо, но не звал на помощь, не хотел пугать ребятишек.
Павлуша вбежал в дом, удивленный, что дед все не выходит к ним, и, увидев, как он корчится на лавке, перепуганно закричал:
— Деда! Чего ты?!
Он обернулся на этот крик, но сказать ничего не мог, и Павлушка кинулся вон, крича что было мочи:
— Деда!.. Деда!.. Деда!..
Прибежали внучата, потом соседка, еще женщины. Все они только охали, суетились около него в растерянности. Он уже знал, что эта боль от мякинного хлеба, и сквозь стон прошептал:
— Воды…
Они ничего не поняли,
только с состраданием смотрели на него и спрашивали то одна, то другая:
— Чего ты сказал?
— Ну чего тебе, скажи еще?
— Что же делать-то, батюшки?
Наконец прибежала Александра, сразу поняла его и стала, как маленького, держа голову его на руках, поить теплой водой. Он дрожал, вода плескалась мимо рта на подбородок, на грудь. Он не чувствовал этого. Стало полегче. Его уложили на кровать, и он лежал не шевелясь, боясь потревожиться. Соседка спросила:
— Что с тобой, дедушка Иван?
— Ничего, милая, ничего — стараясь улыбнуться, отвечал он, — прихватило немного, теперь вот отошло. В мои-то годы и боль и смерть, говорят, причину найдут…
— Это конечно, это конечно, — поддакивала она, но не вдумываясь в то, о чем он говорил.
— Да вы идите, идите, спасибо вам всем… Делов-то ведь дома, поди, много, идите.
Александра проводила на улицу ребятишек и соседей, села рядом и сказала:
— Нельзя тебе этот хлеб есть, я тебе завтра хорошего испеку.
— Еще что! — удивленно и недовольно выговорил он. — Мне нельзя, а ребятишкам малым можно? Я свое уж пожил, а им еще жить надо. И не выдумывай лучше.
На особину он никогда не ел, и Александра знала, что уговаривать и убеждать его сделать это теперь бесполезно.
Сейчас, когда Александра взглядом и передернувшимися болезненно губами и всем своим видом сказала ему то, что становилось очевидным для всех, он закрыл глаза и замер. Слезинка выкатилась из глаза, одна-единственная, и медленно-медленно покатилась по щеке, точно чем-то каленым вели по лицу… Он провел по этому месту ладонью, открыл глаза и подумал: «Неужто заваляюсь?»
Он подумал это не только из боязни лишних страданий, а и оттого, что не привык ничем отягощать других. Но и сам себе сказав, что приходит конец, он не хотел думать о смерти.






