Все мальчишки их класса, да и не только их, числились в ее записных обожателях. Была ли она красива? Тогда он не задумывался над этим. Да и не всегда за красоту мальчишки выделяют девочек и пишут им записки. Если ее фотографию положить рядом с фотографиями ее сверстниц, было бы трудно найти в ней что-то особенное, что выгодно выделяло бы ее среди них. Просто девочка, не хуже и не лучше других... И все-таки была в ней какая-то необычность, которая никого не могла оставить равнодушным. В чем эта необычность состояла, сказать было трудно. Может быть, все дело было в осанке, в особой посадке головы, придающей ее фигуре ту грациозность, которую женщины кенийского племени луо вырабатывают ношением на голове поклажи, а ей отпущенную природой при рождении. А, может быть, причина была в ее глазах, во взгляде то задумчиво-мечтательном, отстраненном, устремленном в даль, словно она ожидала появления там чуда, то грустно-ироничном с добрым прищуром, назначением которого была защита от непонимания или от чего-то недоброго, чего не хотелось замечать, не хотелось пропускать через себя, а хотелось, чтобы это недоброе обошло ее стороной, а то вдруг искрометно-озорном, когда она готова была в любой момент откликнуться на удачную шутку, розыгрыш и взорваться заразительным смехом. Но никогда ее взгляд не был тусклым, безучастным к тому, что происходит вокруг. Некоторые ученики считали ее манерной,
некоторые - чересчур серьезной, правильной, а кто-то - неконтактной и даже высокомерной. Но, так или иначе, у мальчишек не поворачивался язык сказать ей грубое слово, не поднималась рука, чтобы дернуть ее за косички. Каждый старался заручиться ее расположением, а некоторые настойчиво предлагали свою дружбу. К старшим классам менее настойчивые из школьного племени ухажеров отсеивались, зато более настойчивые действовали решительнее. Нина к тому времени из просто девочки с косичками, которая не хуже и не лучше других, превратилась в привлекательную девушку, предмет обожания большинства мужского населения школы.
Виктор тоже не был равнодушен к ней, но эту свою юношескую влюбленность тщательно скрывал, маскируясь под беспристрастного стороннего наблюдателя. Не хотел он быть в числе многих. Его отроческий максимализм требовал особого статуса. Она же, чувствуя его прохладность и принимая ее за пренебрежительное к себе отношение, старалась не замечать этого, была с ним вежлива, предупредительна, но не более того.
Так они и жили: она думала, что он пренебрегает ею, он думал, - что она.
А однажды случилось то, что рано или поздно случается со всеми отроками: он вдруг почувствовал в себе мужчину. И виновницей такого пробуждения
в нем мужского самоосознания стала именно она.
Было это в десятом классе, на картошке.






