Ну-ка отвечайте незамедлительно, какая была погода в день преступления?
— Не помню…
— Еще бы! Уверен, вы не помните даже, присутствовал ли там Цицерон и запасся ли он зонтиком или слуховой трубкой, прибыл он в коляске или на такси…
— Не помню… — снова пролепетал Цурлетти, но наконец пришел в себя. Он почувствовал поддержку товарищей, которые, видя, какие титанические усилия ему нужны, чтобы выдержать натиск инквизитора, знаками подбадривали его. Он вскинул голову и заявил:
— Вы не выжмете из меня ни слова!
Аудитория взорвалась аплодисментами.
— Тихо! — возмутился Угрозный. — Или я прикажу очистить помещение!
Но тут последние силы покинули Цурлетти, и он упал в обморок. Угрозный велел позвать служителя, и тот вылил на несчастного ведро воды. Цурлетти открыл глаза и жадно слизал капли:
— Господи, вода-то соленая!
Муки его достигли предела.
Профессор Угрозный тем временем вытянулся до самого потолка и набил себе шишку.
— Признавайся, разбойник! Иначе я возьму твою семью в заложники!
— Ах, только не это, только не это…
— Нет, будет именно это! Служитель!
Сейчас же появился
служитель. Он втолкнул отца Цурлетти, почтового служащего тридцати восьми лет. Руки у него были связаны за спиной, голова опущена. Едва слышным голосом — его не хватило бы даже, чтобы произнести «Алло!» в телефонную трубку, — он сказал сыну:
— Признайся, дорогой Альдуччо! Сделай это ради отца твоего! Ради матери, что обливается слезами! Ради сестер-монашек…
— Хватит! — загремел профессор Угрозный. — Уходите!
Цурлетти-отец ушел, постарев прямо на глазах. Пряди седых волос бесшумно сыпались с его головы.
Студент Цурлетти громко всхлипнул. Тогда поднялся со своей скамьи великодушный, как всегда, студент Цурлини и твердо заявил:
— Профессор, я согласен отвечать!
— Наконец-то, — облегченно вздохнул профессор. — Наконец-то вы все скажете мне.
Студенты пришли в ужас при мысли, что вскормили у себя на груди фискала. Они еще не знали, на что способен великодушный Цурлини.
— Юлий Цезарь, — произнес он, притворяясь, будто краснеет от стыда, — скончался, получив двадцать четыре удара кинжалом.
Профессор Угрозный так изумился, что не в силах был даже шевельнуть губами. Его рост мгновенно уменьшился на несколько дециметров.
— Как? — пробормотал он. — Разве их было не двадцать три?
— Двадцать четыре, ваша честь! — не колеблясь, повторил Цурлини.
— Но у меня есть доказательства! — возразил Угрозный. — В моем сейфе хранится ода нашего прославленного Поэта, где он описывает переживания статуи Помпея в тот миг, когда Цезарь упал, сраженный кинжалами заговорщиков. Вот точная цитата, прямо из подлинника:
Недвижный мраморный Помпей
Шептал неслышно: «Ах, злодей!
Он ранен.






