— Я все поставил! — упавшим голосом признался Прокофий Акинфиевич. — Разрешите в долг!
— О нет! Мы в долг не играем, — строго сказал ротмистр. — Желаете, сударь, испить бокал пунша? Осушите и идите спать!..
Офицер повернулся спиной к Демидову; звеня шпорами, он вышел из горницы.
— Все-с, сударь, игра окончена! — резким голосом проскрипел банкомет
и обволокся синим табачным туманом.
— Ах, сударь, я говорил вам! — вздохнул старичок. — И я так же оказался несчастен…
Прокофий не слышал его. Он встал и, пошатываясь, побрел в коридор.
Пройдя в свой жарко натопленный номер, он, не раздеваясь, бросился на кровать. Но как ни старался он забыться, ворочался, зарывался в подушки, — беспокоила тревожная мысль: «Как же я без денег доберусь до Санкт-Петербурга?..»
Утром к нему в номер постучался хозяин трактира, учтивый седобородый купчина. Он поклонился постояльцу и, обежав зорким взглядом горницу, озабоченно спросил:
— Как спалось, господин хороший?
Пожелтевший, осунувшийся Демидов сидел на кровати, поджав ноги. Молчал.
— Неужто плохо? — строго посмотрел на него трактирщик. Отвернувшись к окну, он соболезнующе вздохнул: — Эх, сударь, впусте обеспокоились. Это всегда бывает после неосторожества. Рассчитаемся как-нибудь.
— Кто же мне даст в долг? Уж не ты ли, борода? — желчно спросил Прокофий.
— Что вы, помилуй бог! — истово перекрестился купчина. — Николи процентщиком не был, господин хороший!
Он помолчал, помялся. Осенний рассвет лениво заползал
в комнату. И без того серое лицо постояльца теперь казалось землистым. Красногрудый снегирь, как огонек, на мгновение вспыхнул на подоконнике и отлетел.
— Холодить стало. К зиме… — поеживаясь, медлительно сказал купец и прошептал вдруг: — Тут старушка одна обретается. Она под расписочку выдаст. Желаете, выручу, сударь, позову?..
Прокофий встрепенулся, ожил. На душе стало веселее.
— Хошь черта зови, но выручай, борода!
— Сей минут! — услужливо отозвался купчина и поспешно вышел…
Старенькая подслеповатая процентщица неслышно переступила порог и выжидательно разглядывала Демидова.
— Ты что, кикимора? Откуда взялась? Ростовщица? — накинулся на нее Прокофий.
— Помилуй бог, батюшка, николи ростовщицей не была. Прослышала от Ивана Дмитриевича о твоем горюшке. Помочь собралась, — смиренно прошептала она.
Ее хитрые глазки обшарили заводчика.
— Две тысячи червонцев надо, баушка! Дашь мне? — деловито спросил он.
— Ох, много! Ох, многоватенько, батюшка! — заохала старушонка.
— А может, найдешь, баушка? — не отступал Демидов.
— Милый ты мой, желанный, уж поищу… Может, и добуду…
Она низенько кланялась. В темном платье и платочке, старушонка походила на галку. От ветхого платьица, от всей старушки пахло смолкой, еле уловимой Затхлостью.






