Знал он, что Акинфий порвал старое завещание, а на кого новое переписал — это было тайной даже для него, умного и доходчивого проныры. Хотелось
Ивану Перфильевичу Мосолову не ошибиться. Уже сейчас надо повести себя так, чтобы своими действиями и поведением не затронуть самолюбия будущего властелина.
Хотя Мосолову было не до покойника, он велел спешно обладить дубовую домовину. Тело хозяина обрядили в саван и уложили в крепкий гроб. Когда-то могучий и широкоплечий, Акинфий Никитич выглядел теперь в своем последнем прибежище хилым и старым, словно подменили его. Нос заострился, лицо стало тонким и восковым. Разглядывая этот неузнаваемый лик еще не так давно грозного властелина, приказчик сокрушенно думал: «Экий человек — и погас разом! Словно свечу потушили».
Августовское солнце поднялось высоко, жгло немилосердно. Воды Камы неслись привольно и тихо, в их прозрачной глубине отражались вековые кедры, высокие скалы. Струги, уткнувшись в берег, стояли неподвижно. Собирая мед с цветущих трав, жужжали пчелы. Синело небо, озолоченное солнцем. И когда из-за ельника дохнул легкий речной ветерок, на склоненного Мосолова повеяло тленом. Приказчику стало не по себе, его замутило. Он с горечью снова подумал: «Скоро-то как! Был человек, тварь живая, — и не стало. Все суета и быстротечно».
Однако ж он не поддался тоске, встряхнулся и, оглянувшись, приказал:
— Накрыть домовину! На коня холопа — и в село: звать попов отпевать новопреставленного болярина Акинфия Никитича!
Он истово перекрестился и положил перед телом земной поклон.
— Прощай, хозяин! — В голосе приказчика прозвучала скорбь.
Не о покойном думал в эту минуту Мосолов, не его жалел, а горевал он о себе,
о жизни: «Эх, как мимолетна она! И не размахнешься во всю ширь. Только разойдешься, думаешь — все впереди, а тут раз — и конец!»
Дубовую домовину закрыли крышкой.
Приказчик сошел со струга, ему подвели коня. Он взобрался на скакуна, махнул рукой:
— Пошел в Невьянск!
Все поняли: поскакал Мосолов к брату покойного, к пучеглазому Никите Никитичу Демидову. Он дядя сирот, ему и забота о наследстве.
В Невьянске, в демидовских хоромах, в железном сундуке хранился ларец, а в нем лежало завещание Акинфия.
«Как там сказано, так тому и быть!» — рассуждал Мосолов, погоняя и без того горячего коня: «В Невьянск! В Невьянск!»
В попутных заводских селах приказчик наказал священникам звонить в колокола и молиться об умершем хозяине.
Унылый редкий звон огласил горы и лесные трущобы, возвещая печальную весть. Но, узнав ее, крепостные демидовские мужики остались равнодушны. Знали они: ушел один хозяин — придет другой, а их судьба останется неизменной.
Тихим ранним утром Мосолов приближался к Невьянску. На востоке над горами
пылал утренний пожар зари.






