Но знай, холоп, — нет для меня краше завода Невьянского!
— Сударь-батюшка, а кому не красен наш Невьянск… Ой, никак машут? Едет! Едет! — заорал вдруг Охломон.
Демидов прищурился; солнце ударяло ему в лицо. Он взмахнул платочком, и в ту же секунду рявкнули медные пушки. На колокольне зазвонили колокола. Из хором выбежали слуги.
— Едет! Едет! — закричали на дозорной башне.
— Едет! Едет! — закричали на дороге, у ворот и во всех закоулках завода.
И на зов, как бурлящие ручейки, на площадь стали сбегаться работные, женки, холопы. Все с напряжением глядели на пригорок, ждали появления экипажа.
Никита Никитич нетерпеливо постукивал посохом. Позади жарко дышал хожалый. С каждой минутой росло томительное напряжение. Вот на гребешке холма вырос всадник, задымилась пыль.
— Казак! Передовой казак! — закричали на площади.
В ответ на звоннице еще яростней забушевали колокола.
Еще раз ударили пушки, и эхо выстрелов раскатилось продолжительным ревом.
И, как бы по зову их, на холме возникло видение: высокая колымага, оранжево засверкавшая на полуденном солнце. Странные кони, запряженные цугом, повлекли ее вниз по скату. Впереди запряжки бежали скороходы, потные, в пестрых одеждах, и кричали:
— Пади, пади! Прочь с дороги!
Никита Никитич вытянул гусиную шею и зорко глядел на приближавшийся кортеж.
Палили из пушек, великий грохот катился по горам.
Неистово звонили колокола.
— Но что это за кони? Что это за слуги? Уж не наваждение ли? — смущенно озирался старик Демидов на дворовых.
Работные, женки и ребятишки таращили глаза на невиданное зрелище. Спустившись с холма, вслед за скороходами на заводский двор вкатилась огромная тяжелая колымага, окрашенная в ярко-оранжевый цвет. Цуг состоял из диковинных коней: в корню были впряжены два крохотных конька, а два огромных битюга горой двигались в середине, с карликом-форейтором на спине. Впереди бежали две кобылицы-карлицы, а форейторы восседали на них столь высокого роста, что длинные ноги их тащились по земле.
На запятках рыдвана неподвижно стояли два лакея в ливреях.
— Ох-хо-хо! — закряхтел Никита Никитич. — Что за оказия?
Ливреи лакеев были под стать упряжи: одна половина — бархатная, сияла золотыми галунами, другая — убогая, из самой грубой дерюги. Одна нога лакея в шелковом чулке и в лакированном башмаке, другая — в заскорузлой онуче и в стоптанном лапте.
Из-под колес рыдвана клубилась пыль. Кони, резвясь, мчались к дому.
Пыльные скороходы добежали до крыльца и, склонившись перед Никитой Никитичем в почтительном поклоне, сообщили:
— Их милость хозяин Прокофий Акинфиевич на завод прибыл…
И только успели они оповестить, как рыдван с шумом и грохотом, описав кривую, подкатил к хоромам. В последний раз рявкнули пушки и огласили громом окрестности. Наступила тишина.






