Врачи объяснили родителям,
что у меня редкое заболевание нервной системы, которое в конечном итоге лишит меня основных чувств. Слух исчез первым, и это не происходило постепенно, когда звук медленно исчезает, клонясь к закату, нет, просто однажды утром я проснулся и ничего не услышал. Я не слышал слез или криков матери, когда она трясла меня за плечи. Хоть и чувствовал их, рябью проходивших по мне, как отголоски цунами. Ее взгляд выражал стыд и мучение, и не нужно уметь слышать, чтобы знать, каким громким может быть разочарование. С потерей слуха исчезла и способность говорить. Однажды из моего открывающегося рта просто перестали выходить слова. Если верить моей матери, так я перестал говорить.
Спустя несколько лет, овладев искусством языка жестов, я потерял обоняние, а через три месяца после этого полностью исчезли вкусовые ощущения. Доктора не могли замедлить развитие болезни и вместо этого пытались поддерживать меня счастливым, пока я ждал, когда зрение и осязание полностью исчезнут из моей жизни.
И я жду этого уже на протяжении десяти лет.
Жду, когда я проснусь слепым и не смогу увидеть солнце.
Жду, что когда перевернусь дотянуться до одеяла, обнаружу, что рука уже держит его. Когда исчезнет осязание — исчезну и я. Я буду лишь пустым сосудом, живущим вечностью безмолвия, потому что даже если бы меня окружали люди, я бы не заметил этого.
Мою минутку отчаяния прерывает медсестра, заглядывая ко мне с улыбкой.
«
У вас посетитель», —
произносит она губами, и я предполагаю, что в тринадцатый раз вернулась мама, чтобы дрожать надо мной, благодарить Бога за то, что я жив, хоть в ее взгляде все еще и появляется стыд при виде меня. Я откидываюсь на подушку и закатываю глаза, после чего машу ей. Дверь приоткрывается, и меня встречает тот же яркий взгляд, который я видел в тот вечер на улице. Взгляд женщины, которую я спас.
Я сажусь немного прямее и провожу рукой по волосам. Любому будет неудобно предстать перед незнакомцем неряшливым,
даже такому опустошенному ничтожеству, как я. Поправив дешевый больничный халат, я натягиваю свое лучшее бодрое выражение, пусть у морфия и другие планы на меня.
Женщина закрывает дверь и дает заглянуть ей в лицо. Я замечаю несколько царапин, видимо, от тротуара, когда я спасал ее от участи, которую готов был с радостью перенять, но в целом она выглядит нормально. Ее щеки покрывает румянец, и я не могу понять — это от нахождения в больничной палате с незнакомцем, спасшим ее, или от косметики. Она пристально смотрит на меня еще минуту, а затем садится на стул рядом с койкой.
Я смотрю на закрытую дверь, гадая, почему медсестра не осталась. И затем сосредотачиваюсь на незнакомке рядом с собой. В ее глазах отражаются медовые капельки, точно повторяющие блики в ее волосах.






