После двух лет убийств я стал одним из лучших среди них. Я был грёбаным восьмилетним ребёнком. Я перестал думать и чувствовать. Это поддерживало во мне жизнь.
— Это не жизнь, — возразила я.
— Откуда тебе знать? — спросил он со злостью, и я поняла, что он прав. Я даже не знаю — я просто судила. Похоже, у него не было выбора.
— Мне жаль. — Он кивнул и продолжил:
— Она пришла посреди ночи, как плохой грёбаный сон — совсем как ты, только ты была гораздо реальнее. Я неделями не обращал на неё внимания, пока её без конца избивали. Она была такой маленькой и такой невинной. Я думал, что она слаба, когда не делает того, что ей говорят. Однажды, наверное, голод пересилил её страх, потому что один из курьеров поймал её, когда она рылась в мусоре в поисках еды, и избил. Он так сильно избил её в тот день, что я, наконец, сделал то, чего не должен был делать.
— Что ты сделал? — спросила я, борясь со слезами из-за картины, которую он нарисовал с маленьким, беспомощным ребёнком.
— Я остановил его от того, чтобы он ударил её
по голове каблуком сапога, как будто она была ничем. Два года работы пошли насмарку из-за одного неверного шага. Я до сих пор не пожалел об этом, по крайней мере, не сразу. После этого она прижалась ко мне и смотрела на меня как на своего защитника. Каждый день я терпел её побои и свои собственные, и часто был слишком слаб, чтобы совершать какие-либо убийства, поэтому они становились всё более жестокими. Через некоторое время я начал её ненавидеть. Я винил её за то, что она снова сделала меня слабым, когда всё, чего она хотела, это чтобы я заботился о ней. Я не хотел этого делать, поэтому не знаю, почему помог ей. Я просто сделал.
Он присел на один из столов и выставил перед собой сжатые кулаки.
— Что с ней случилось?
— Однажды после пробежки мне сказали, что у меня есть работа, которая будет стоить мне жизни, если я её не выполню. Чего они не знали, так это того, что мне было всё равно, жив я или мертв, но я всё равно согласился. Они отвели меня в комнату, которую я никогда раньше не видел. Лили была там и ждала. Она была голая и плакала, и я видел синяки и ссадины по всему телу.
— Почему она была голая? — я боялась услышать ответ, но мне нужно было знать. Мне нужно было понять, насколько глубока их жестокость.
— Они хотели, чтобы я… Мы… они хотели, чтобы я трахнул её из-за какой-то больной фантазии, за которую многие больные, старые ублюдки платят кучу дерьмовых денег, чтобы попасть на камеру.
— О Боже, Киран…
— Она выглядела такой разбитой, и я понял, что у неё ничего не осталось. Я не мог этого сделать. Из всех работ и людей, которым я причинил боль, это было то, что я не мог сделать. Вот почему я почувствовал облегчение, когда она попросила меня сделать это.
— Сделать что?
— Спасти её.
— Но ведь ты тоже был в опасности.






