Формально, два, но если бы наш столик отслуживал кто-то другой, то было бы три.
— Это не мешает мне что-то чувствовать к тебе.
— Не мешает, но мне мешают твои отношения. Я не могу. Услышь меня: я так не могу.
— Друзья, Эйден…
— Не бывает таких друзей. Я не хочу поддаться соблазну, а это и есть соблазн.
— Я… больше не могу что-то сделать. Наверно, ты прав, и скоро я это пойму.
Улыбка, которую она явно выдавливает силой, ничто иное, как злые шутки судьбы. Смотрю на отделяющийся силуэт Эммы, и не понимаю, что чувствую в этот момент. Словно совесть и желание уселись на плечи, и теперь шепчут на уши свои наставления. Желание метает гневные проклятия и говорит о том, какой же я идиот, а совесть поглаживает по голове, говоря, что так правильно. Но что на самом деле правильно?
Глава 5
Эмма
Прижатая
спиной к холодной стене, я старалась не плакать, потому что это ничем не поможет. Это пройденный путь. За слёзы получу лишь вдвое больше. Даже дыхание оставалось ровным, либо я старалась держать его в прежнем ритме, пока сердце грохотало в груди.
— Ты снова опоздала, Эмма, — кряхтел мой папа. — А я говорил, что ты должна приходить не позже шести.
— Нас задержали на уроках, — голос не дрогнул, но вот-вот мог подвести.
— Это ложь, — вскрикивает он, за словами следует пощёчина, отрезвляя и без того трезвое сознание.
Кожа горит, но руки остаются в прежнем положении: по обе стороны талии. Я привыкла. Я снова вытерплю. Ещё немного, и это закончится, нужно лишь немного потерпеть. Мириться с положением было тяжело, но сейчас стойко переношу условия выживания. Я провинилась. Даже если не по своей вине, это не отменяет факта опоздания. Это за дело, — так я повторяла каждый раз, когда получала новую порцию так называемых воспитательных мер.
Глаза янтарным цветом светятся от ярости. Их переполняет гнев, наливает кровь и некая доля ненависти. В такие секунды чувствую себя ничтожной букашкой. Стоит издать звук, и прилетит ладонь, добавив ещё больше боли. Глаза прожигают слёзы, но я категорически запрещаю им обнародовать себя. Я практически не шевелюсь, превратившись в предмет интерьера.
— С кем ты была?
— Я была на уроках.
— Брехня! — вылетающие слюни остаются на моём лице, я бы с удовольствием вытерла эту мерзость, но оловянный
солдатик, которым являюсь сейчас при помощи силы давления руки и ноги папы, не позволяет это сделать.
Секунда, и отлетаю в сторону с такой приложенной силой, что начинает кружиться голова. Чудом удаётся удержаться на ногах. Рука горит. Её словно на живую вырывают из тела. Ещё немного, и она действительно оторвётся, если снова станет опорой для того, чтобы схватить и оттолкнуть в сторону.
— Ты плачешь! — рыча и ссутулившись, произносит он.
— Нет, — тут же отрицаю, но понимаю, что по щекам струятся слёзы.






