Только Ева — идентичный плод этого безумия. Яблоко, которое не далеко укатилось от своего дерева. Она не умеет останавливаться перед бездной.
— И что же там, в черной папке? Черные тайны рода Исаевых? Их выдержала бумага? Не испепелилась?
Лицо Павла Алексеевича искажается и багровеет. Он отвешивает дочери увесистую пощечину, но подобное уже не шокирует ни одного из них двоих.
Качнувшись, Ева с инерционной силой натыкается на выступающие книжные полки. Резкая боль тупого удара распространяется по правому боку. Обычно отец задействует свою левую не ведущую руку, чтобы смягчить силу и ее последствия. Но сегодня он не настолько разборчив.
Исаев на самом деле готов ее убить. Значит, то, что пропало, имеет для него реальную ценность.
— Боишься, что могу против тебя свидетельствовать? — зло усмехается Ева, выпрямляясь, и запрещая себе выказывать
слабость перед лицом своего карателя.
— Я? Боюсь? — на лице Павла Алексеевича теснится презрение вкупе со злостью. — Тоже мне, Павлик Морозов[1]! Запомни, Ева, все провальные проекты ликвидируют. Без следов. Это подтверждает история. Никто не оставляет мутантов и калек свободно бродить по миру. Какими бы ограниченными, гнилыми и тупыми они не были — рано или поздно они приведут вредителей к своему создателю. Я все больше склоняюсь к тому, что из тебя, дочь, выходит абсолютно не то, что подразумевалось под грифом «наследник». Уймись уже! Не вынуждай меня уничтожать тебя. А то, ты знаешь, у меня рука не дрогнет.
Даже если учесть, что эта угроза преподнесена в порыве безумного гнева, слова отца звучат устрашающе.
— Прекрасно, — тон Евы язвительный и хриплый. — Можешь убить меня прямо сейчас! Потому что я ничего не брала. И возвращать мне, стало быть, нечего. Нечего!
Исаев протяжно и шумно выдыхает. Стремительно поднимает правую руку, и Ева едва способна удержаться от естественной человеческой реакции: отступить и прикрыться. Стоит, несгибаемая, в ожидании своего приговора.
Отец ведет ладонью по лицу
и, поджимая губы, презрительно морщится.
— Убирайся! Пошла вон!
Пользуется предоставленным ей шансом. Направляется к себе в спальню, слабо регулируя свое раскоординированное передвижение по дому.
— О! Ева. А где папа? Пора ужинать.
К горлу моментально подкатывает тошнота. Из-за упоминания о еде. Из-за искусственного голоса матери.
— Я не голодна, — сипит ей в ответ.
— Как это — не голодна? Знаешь, я не люблю этого…
— Мама! Пожалуйста… Я очень устала.
Не в состоянии отследить реакцию матери взглядом. Не может сфокусироваться. Да и ей, в действительности, сейчас на это наплевать.
— Хм… — последнее, что слышит.
С силой захлопывает дверь и громко щелкает замком. Отступает в центр, противясь малодушному желанию рухнуть прямо за порогом.






