Кого-то заберут родители. Кто-то тяжело заболеет и уедет в родную Сибирь. О нем будут особенно горевать.
История таких, как Петер, превращается ночью в две истории — иногда это происходит проще, иногда — сложнее. Ангел исчезает навсегда в архивах «Соула», а вот ученик остается жить, утекает в мишуру знаковых систем. У каждого из них будет своя биография: электронная почта, смс-сообщения, даже письма — обычные бумажные письма, потому что не везде есть интернет. Например, его вполне может не оказаться в Загребе.
Да, кому-то из ближайших друзей еще, быть может, позвонят — сквозь помехи, шорох и сообщения сети «сигнал потерян».
Не будет видеочата, не будет новых фото. Должно быть, специальному
отделу концерна «Соул» попросту не выделяют средств на такие дорогие фальсификации.
Я сидела в последнем ряду пустого концертного зала и думала о том, как странно все получается: мне приказали присмотреть за Икари-куном. Я сижу, выполняю приказ и думаю о том, чему даже внимания уделять не стоит. Слушаю, как он играет, и размышляю об информационном шуме.
Меня не трогает музыка — отчаянная импровизация, в которой так много личного и лишнего. Я едва понимаю, что выталкивает из него эту музыку наружу, что ломает ему пальцы о клавиши рояля. Но мне хорошо думается под эти звуки.
«Хорошо думается о ерунде. Ты сегодня в ударе, Рей».
Музыка оборвалась. Я подняла глаза: Икари-кун сидел по-прежнему за роялем, поставив локти на клавиши. Он сплел пальцы и опустил на них лицо, и почему-то мне хотелось добавить эпитет «горящее». Да, горящее лицо — от переживаний, от музыки, от боли. К Икари-куну нужно подойти, с ним нужно поговорить — все это удивительно вкладывается в распоряжение директора.
Зал оказался
большим, чего я никогда не замечала. Я спускалась по центральному проходу, и здесь не было мягкого покрытия на полу. Зал оказался очень музыкальным: каждый шаг отдавался звонким ударом под потолком. Ряды пустых кресел напоминали плотно забитое солдатское кладбище — темно-серое, ухоженное и бесконечное.
«Ты сегодня в ударе, Рей. Ты сегодня в ударе».
Я остановилась у сцены, глядя снизу вверх на замершего у рояля Икари. Он слышал мои шаги, и теперь либо смущался, либо позировал… Либо все очень плохо, и мой присмотр — это мало, преступно мало в его случае.
— Аянами? Простите…
Снизу — вверх. А кажется, что наоборот.
— Вы в порядке?
Если он засмеется, я его пойму.
— Да… Наверное, да.
Он встал и спрыгнул со сцены, оставив инструмент открытым. Он едва не оступился. Он одернул рукава свитера — мешковатого черно-белого свитера, который был большим ровно настолько, чтобы еще считаться претензией на моду. Икари-кун выглядел усталым, невыспавшимся и совершенно измотанным.






