— А те хреновины на деревьях? — внезапно вспомнил я. — Ну которые обернуты в фэйталовую оболочку?
— Поглотители, предназначенные для рассеивания этого излучения. Дополнительная, так сказать, страховка. Если бы не она, проблема с видоизменением растений и животных в здешних лесах стояла бы еще острее. Насчет состава не спрашивай — сам на досуге разберешься. Скажу только, что фэйтал там с особыми примесями, меняющими структуру металла таким образом, чтобы он смог не отталкивать, а поглощать определенный вид излучения.
— Значит, вот что убивает нурров и вот почему некко в этих краях такие здоровые…
— Теперь, когда прибор отключен, со временем все придет в норму. И некко, и нурры. И, наверное, даже деревья.
— Хочешь сказать, Унгеру Третьему придется искать новый источник дохода?
— Это случится нескоро. Запаса шекка хватит еще на пару столетий. И только когда все эти деревья вырубят или выдоят до последней капли, Архад будет вынужден искать альтернативу.
Я только отмахнулся.
— Это уже не мои проблемы. Да и вряд ли я проведу здесь всю оставшуюся жизнь. Ты мне другое скажи. Ведь если сборщики больше не смогли выходить на изнанку и исполнять свои прямые обязанности… то как они это для себя оправдывали?
— Для этой работы они привлекали отступников и Орден. С этой же целью карателей старались развивать, вооружать и усиливать по мере возможностей.
— Эх. А я-то думал, что главгада надо искать в Ковене… — раздосадованно признался я. — Даже на Данти грешным делом подумал. Слишком уж удобная у него должность. Да и влияние в Альянсе — ого-го.
Контролер отрицательно качнул головой.
— Сборщики предпочитали не занимать ключевые посты. Всегда только рядом. В тени. За ширмой. Они считали это принципиально важным. Ну и более безопасным, разумеется.
— А почему они потемнели? И почему не обратили на это внимания? Разве превращение
чистой души в мертвую не показатель того, что наблюдатель свернул куда-то не туда?
Шэд с силой крутанул длинными пальцами второй шар.
— Это происходило постепенно. На протяжении столетий, поэтому поначалу изменения были незаметными. Каждая маленькая уступка собственному тщеславию — как темное пятнышко на репутации, которая неоправданно долго кажется тебе безупречной. Когда ты чем-то увлечен, то часто не обращаешь внимания на такие мелочи. Потом все-таки обнаруживаешь дефект, но убеждаешь себя, что это ненадолго. Что его еще можно исправить. А со временем привыкаешь. Потом тебе начинает казаться, что вот эта конкретная часть и светлой-то никогда не была. К тому же тебя уже не так сильно мучают угрызения совести.






