В серых глазах сквозит… разочарование? Осуждение?
Наверняка думает, что я продала себя с потрохами, купилась на цацки от взрослого обеспеченного дяди. Что, может, не так далеко от истины. Только вот гналась я
не за его деньгами, а новой жизнью, которую он мог мне подарить. Я бы загнулась там, в своей глухомани, там даже воздух пропитан безнадегой. А Тигран вытащил меня, встряхнул… и посадил в клетку. Только об этом Саше знать совсем необязательно.
— А ты, смотрю, тоже определился в жизни, — киваю себе за спину. — Красивая женщина. Наверное, и хозяйка хорошая — пирожки-вареники и мозг не выносит, да? — сунув в рот фильтр, щелкаю зажигалкой. Глубоко затягиваюсь, не сводя с него изучающего взгляда, а потом выдыхаю густой клуб дыма: — Любишь ее?
— Прости?
— Я спрашиваю — любишь ли ты ее. Понятный вопрос, по-моему.
— Нам хорошо вместе, — увиливает.
— Не любишь, значит… Ну вообще, удобные браки, говорят, самые крепкие. Эмоции только мешают. И взрывные чувства тоже. Каждый день словно по острию, потерять человека до смерти боишься. А тихая гавань — это перспективно, молодец.
— Ты накидалась.
— А ты все такой же — до тошноты правильный, —
скривившись, осматриваю его с головы до ног. — Прагматичный, весь такой с иголочки.
Начинаю заводиться. Стоп! Я сюда не за этим пришла. Но словесный поток не остановить, слишком долго я молчала. Пять гребаных лет!
— Ты бросил меня тогда на вокзале. Кинул! Ведь знал, как я по тебе сохла, на коленях была готова перед тобой ползать. Я любила тебя до сумасшествия! Дура набитая.
— А теперь поумнела?
— Теперь — поумнела, — судорожно выдыхаю через нос. Дрянь дело, не надо было этого всего. Но ведь… болит. — Ты даже не попытался мне тогда поверить. Я же говорила тебе, что та фотка…
— Ты действительно думаешь, что я уехал только из-за того, что было на той фотографии?! — перебивает он, тон голоса становится ниже. Напускная холодность мгновенно забыта, он словно ожил. — Нам было сложно вместе, Вика, да мы поубивали бы друг друга к чертовой матери! Ты же была абсолютно чокнутая. Да и сейчас…
— Но тебе же это нравилось, — делаю еще шаг. Теперь мы стоим практически вплотную и, глубоко дыша, смотрим друг другу в глаза. И словно не было этих пяти лет, мы снова там, на тесной кухне маминой хрущевки… — Нравилось,
когда я почти обнаженная забиралась к тебе под одеяло. Нравился мой грязный язык. Ты сам говорил, что таких безбашенных у тебя никогда не было. И тебя это заводило. Заводило же, да?
В пепельной дымке глаз напротив пляшут обезумевшие черти. Он тоже сейчас там, на той кухне, а может, за обшарпанной дверью спальни…
Не контролируя глупые эмоции встаю на цыпочки и глажу рукой его затылок, шею, плечи. Клянусь, что слышу, как бешено заколотилось его сердце.






