Коли чего не так понял по младости лет, так в том, государь, винюсь пред тобою. Но, коль не будет у тебя иной какой службы, хотел бы, государь, и в новом лете вновь на море Варяжское выйти. Полюбилось мне дело морское, да и укорот морским ворам надобно дать. А то в прошлом годе раздухарились каперы гданьские, сколь купчишек повоевали, кораблей поразбивали, товаров пограбили.
А коли кто нашёптывает тебе, государь, что я в Литву, али в иные земли сбечь хочу,
то знай, то лжа клеветническая. Я человек православный и делать мне на закате, где правит схима римская нечего. И в Литву бежать смысла не вижу, ибо вольности магнатские есть дурость, которая их страну до добра не доведёт. А то, что некоторые бояре этого ещё не поняли, так что с худоумных возьмёшь? Своим ведь не поделишься, так пусть думают что хотят.
– Вот так значит, – тихо пробормотал Василий, сжимая руками виски. – И чем же тебя порядки у литвинов не устроили?
– А у дела, государь, всегда должен быть тот, кто решение принимает и за дело отвечает. Недаром говорят: у семи нянек дитё без глаза. А государство то же дитё. Коли не будет кто стоять во главе, судьба у него незавидная.
– Ну-ну, – Василий Иванович поднялся с кресла и прошёлся по горнице. Остановился: – Значить, говоришь, сам в разбойники морские податься хочешь?
– Государь!
– Да молчи уж. Ишь, хитрец нашёлся, моей же грамотой прикрываться. А коли воспрещу князьям да боярам в морские атаманы ходить, что сделаешь?
– Волю
твою, государь, исполню, но честно скажу: не дело это, морское старание купцам на откуп отдавать. Должен быть у русского государя свой морской приказ и корабли, как это было у православного императора ромеев. Пока не отдал он морское дело на откуп купцам да фрягам, не было никого сильнее на южных морях. А ведь ты, государь, наследник ромейских императоров по крови. Той самой империи, от которой на Русь не только вера православная пришла.
– Ага! А ты, князь, значит, в морские воеводы метишь?
– Желание у меня одно, государь, служить тебе на благо государства твоего. И коль будет на то твоя государева воля, то льщу себя надеждой, что оправдаю высокое доверие.
– Видал, Ивашка, что делается, – криво усмехнулся государь. – Говорит, словно по писанному читает. А иной кто тут бывало встанет, так двух слов связать не может.
– Может от того, государь, что негде им было умению красно говорить обучаться? – осторожно вставил Андрей, видя, что Шигона решил изображать из себя молчаливую статую.
– И ты туда же, – вдруг стукнул посохом о каменные плиты Василий. – Прелести латинской захотелось?
– Прости, государь, но разве предки твои – императоры ромейские –
латинской прелести учили подданных своих во дворце?
– Ну-ка, ну-ка, – усмехнулся великий князь.






