— А если я заболею от этой ледяной воды и слягу с воспалением легких?
Инга едва не плачет. Наша тепличная ростовская принцесса не привыкла к таким экстремальным условиям. В первую неделю заселения у нее вообще случилась депрессия. Все ее удручало:
недостаточно мягкая кровать, унылые обои, отсутствие штор, общий шкаф и холодильник. Держалась она с нами холодно и напряженно, но потом волею обстоятельств мы все-таки сдружились.
Жаловаться Вершинина, конечно, не пойдет, это просто игра на публику. Ингу итак по понятным причинам в это общежитие заселили с большой неохотой. И, естественно, не за бесплатно.
— А че вы такие потерянные? — наконец замечает печать озадаченности на наших лицах.
— Кастрюлю угнали, — загробным голосом сообщает Ритка, почесывая левую бровь.
— Борщ? Наш борщ? — вопит Вершинина. — Ну, знаете ли… Они тут вообще все дикие, что ли?!
Вздыхаю, хмуро глядя на плиту. Мне на работу скоро, а обед, похоже, отменяется. Впрочем, как и душ, наверное.
— Я за солью в комнату ходила, — рассказывает Бобылева, все еще пребывая в состоянии шока. — Сюда возвращаюсь, а кастрюли нет…
— Надо было лучше за ней следить!
— Да кто ж знал-то! Я на пару минут ее оставила! — огорченно причитает Ритка.
— И кто по вашему стащил наш борщ? — задумчиво склоняю голову.
— Левицкий, сто процентов! — зло прищуриваясь, выдает свою версию Инга. — На прошлой неделе Федорова чехвостила его за съеденную картошку. Ох, я те щас устрою, чертило
питерское!
Угрожающе скрипнув зубами, Инга хватает из моих рук половник, разворачивается и с немыслимой скоростью устремляется в коридор с громким воплем «Левицкий, тебе хана»!
Мы с Бобылевой несемся следом, нагоняя ее лишь у комнаты Германа.
— Открывай, скотина! — брюнетка остервенело дубасит кулаком по двери, но отзываться никто не спешит.
Может, Герман и не слышит. По ту сторону стены громко играет песня «Белая ночь», в исполнении Виктора Салтыкова.
— Зараза! — Вершинина снова раздосадовано лупит ладонями по гладкой поверхности. — Есть идеи как его вытравить оттуда?
— Пожар! — кричу я во все горло.
— Горим, Герман! — подхватывает Ритка, переходя на неистовый ор.
Клянусь, я аж вздрагиваю от неожиданности. Но самое главное, что уже через несколько секунд дверь резко распахивается, саданув при этом Вершинину прямо по лбу.
Она роняет
половник, а Ритка хватается за сердце. Потому что перед нами стоит Левицкий, облаченный в противогаз.
— Ты, придурок! Кто ж так делает? — Инга растирает ушибленный лоб.
— Я вас спасу.
Кажется, он говорит именно это. Толком и не разберешь.
— А тебя уже ничего не спасет, — набрасываясь на него, зло отзывается разъяренная Вершинина.






