Заметно помрачнев, с безразличием смотрел Сажинский, как Лерка тащит на стол дымящуюся яичницу с помидорами, стаканы, виски. Олег сделал затяжку… Власов сильно изменился. Постарел за восемь лет, улыбаться разучился… Глазища темные, почти черные; взгляд тяжелый, злой… Как глянет исподлобья — так в дрожь бросает; убить захочет — так небось, рука не дрогнет. Нет в нем больше того наивного, доброго паренька, каким был раньше; Власов обозлился, заматерел, и что ждать теперь от него — неизвестно. Нервно стряхнув пепел с сигареты, Олег сделал еще одну затяжку.
— Надолго он здесь? — спросила Лера и отняла сигарету, случайно царапнув Сажинского ярко-красным когтем.
— Не знаю. Потерпи.
Несмотря на мрачность своего друга, Лера осмелела и уселась парню на колени — Олег не возражал и даже приобнял в ответ, и девушка, почувствовав, что с ней готовы говорить, обняла его за шею и тихо спросила:
— Может, объяснишь, на кой он тебе сдался?
— Так надо, — забирая сигарету, ответил Сажинский. — Лер, не лезь мне в душу,
ладно?
— Не лезь, не лезь… Сажинский, а есть-то у тебя, куда лезть? Душа эта есть вообще, а?
— Что ж ты живешь со мной, раз я такой бездушный?
— Да дура потому что, сказок в детстве перечитала, — огрызнулась девушка. — Надеюсь, ты избавишь меня от необходимости сидеть с этим уголовником и изображать радушную хозяйку?
Не дожидаясь ответа, Лера соскользнула с колен Сажинского и скрылась в доме.
Теплые, почти горячие струи смывали тяжесть прожитых лет с огрубевшей, забитой грязью кожи. Власов запрокинул голову, подставляя лицо воде. Вот он, долгожданный день свободы — еще толком и не осознал он, какая она, свобода эта, а уже очередной удар, к которому жизнь его совсем не готовила, обрушился на несчастную голову. По лицу молодого мужчины бежали наперегонки струйки. Вода? Или все-таки слезы? Власов не знал, но в одном он все-таки уверен: если это слезы, то точно последние.
Через полчаса Власов уже сидел на веранде в Олежкиной одежде. Рубашка маловата — Макс крепче, массивней Олега, да и штаны оказались в облипку, хотя сам Власов упитанным себя никогда не считал. Олег сказал, что теперь модно так одежду носить, и только улыбался, глядя на его, Власова, неудобство. А еще сказал, что для «нормальной» жизни Макса надо бы подстричь — тоже помоднее. Тогда, мол, и прошлое скорее забудется, и будущее наладится. Что бы тебе, Олежка, в этой жизни понималось… Власов промолчал, не стал спорить — понимал, что Олег пытается разрядить мучительно тяжелую, гнетущую ауру вокруг него, пытается от мыслей мрачных избавить и хоть немного света в его жизнь привнести. Он благодарен Сажинскому за это, но еще больше был бы благодарен, если б его просто оставили в покое.






