Странно все это, конечно: меньше всего он ждал сейчас помощи от Олега, но так бывает — близкие предают, а те, на кого и не рассчитываешь, вдруг протягивают руку.
— Если не сложно, отвези меня к матери, — попросил Власов, усаживаясь в новенький, чистенький внедорожник.
— Макс…
Улыбка вмиг слетела с губ парня. Олег замялся, кропотливо подыскивая слова, а Макс лишь удостоверился в своих догадках.
— Да ладно тебе, говори как есть, я и так все знаю, — глухо проговорил Власов.
Машина заурчала и плавно тронулась с места, набирая скорость.
— Откуда знаешь? — напрягся Олег.
— Несложно догадаться. Она мне ни на одно письмо не ответила. Им поверила, а мне — нет.
Тишина. Тяжелая, неприятная… Олег не замечал, как нервно отстукивают по рулю его пальцы. «Значит, Власов уверен, что мать его не простила…»
— Макс, поедем сейчас ко мне, отдохнешь, в себя придешь… А потом обо всем поговорим, ладно?
— Не надо, Олег. Спасибо, что встретил, но… отвези к матери. Она единственная, кого хочу сейчас видеть. Даже если она этого не хочет.
— Хочет, не хочет… Да при чем здесь это? В общем… тут такое дело…
Олег нервничал. И Власов, которого, казалось, уже не прошибешь, вдруг резко обернулся, почувствовав неладное:
— Какое дело?
Сажинский примолк. Хмурился, нервничал, до белых костяшек сжимая руль…
— Олег, говори.
— Да нет у тебя больше матери, — выпалил Сажинский, уставившись на дорогу. — Не выдержала она суда. Когда тебя увезли, у нее приступ случился. Спасти не удалось, даже до больницы не довезли… Прости. Это я попросил, чтобы тебе не говорили об этом — ее ведь уже не вернуть, а я боялся, что руки на себя наложишь, если узнаешь. Прости, Макс. Если хочешь, на кладбище заедем.
Над одиноким холмиком с букетом уже увядших роз шелестит листва, омытая дождем;
сырая земля, холодная и неприветливая, так кощунственно гармонична с потрескавшейся кожей на руках молодого парня, что давится слезами, стоя на коленях рядом с могилой… «Мама… Ну как же так, мама? Ты прости меня, мама! Прости! Да лучше б возненавидела, прогнала б меня, только бы жива была! Мама! Как же мне жить теперь, мама?!»
А пальцы вгрызаются в землю и слезы ручьем бегут по щекам… А ведь еще сегодня утром он считал, что давно уже умер, что больнее, чем было, уже не будет, что слез того мальчишки в наручниках уже не будет никогда. Он был уверен, что не осталось на земле ничего, что могло бы заставить дрогнуть испепелившийся уголек там, где у всех нормальных людей находится сердце… А оказалось, ему еще может быть больно. А оказалось, что ад не остался где-то позади вместе с колючей проволокой… А оказалось, что сегодня утром он был еще вполне жив, и лишь сейчас, ощущая ладонями равнодушную мертвую землю, он понимает, что умирает.






