Никакого секса, только минет, хотя и этого иногда было слишком много.
Единственное чувство, которое усилилось, был слух. Я слышал так много, будто все орут в рупор прямо мне в уши.
Мне казалось, что я постоянно ищу источник звука. И не знал почему. Только знал, что не могу найти подходящий.
В тюремном корпусе было огромное количество звуков: удары по металлическим решеткам и бетону, блевотина, сливающаяся в туалет, звуки того, как заключенные ссут на стены.
Но, когда спускался сюда вниз, я слышал один единственный звук, который пробивался сквозь мое затуманенное сознание. Мои ноги несли меня к нему. Звук исходил из тюремной камеры девушки. Она не кричала имена людей, которых любила, не выкрикивала свои последние желания. Она кричала, будто боролась за что-то.
Будто этот крик, который выходил из ее рта, смог бы что-то изменить.
Будто мог спасти ее.
Я упал на колени на полпути к двери ее камеры. Казалось, будто миллионы электрических разрядов прошли по моему телу. Из-за этого мои ноги отказывались двигаться дальше, поэтому я пополз по бетону, и, добравшись до ее камеры, развернулся и прислонился к ней спиной.
Я вдохнул.
И слушал.
И снова вдохнул.
Это
был самый совершенный охуительный звук, который я когда-либо слышал.
Он наполнил меня.
Заставил снова чувствовать.
Заставил меня хотеть выбраться из этой тьмы. Это было лучшее, что происходило со мной за долгое время. Потому что какое-то время я не жил. Я даже не дышал. Просто существовал в этой тюрьме.
Кричи для меня.
Будто услышав меня, она стала кричать громче, и я начал чувствовать еще больше. Это заставило мое тело снова двигаться, и, почувствовав покалывание конечностей, я понял, что смогу снова ходить, если хорошенько попытаюсь.
Кричи для меня.
Но я не хотел уходить. Вообще двигаться не хотел. Хотел только сидеть здесь и слушать ее крики. Я хотел укрыться этой «музыкой», словно одеялом, и позволить этим воплям отчаяния заполнить меня полностью.
Но в результате она сорвала свой голос, и наступила тишина.
Поднявшись с пола, я вернулся в свою комнату. Когда я лег на кровать и закрыл глаза, я проспал два дня. Я не видел снов. Я не просыпался каждые несколько часов, ворочаясь в постели, откидывая прочь одеяло, закидываясь еще большим количеством «Амбиена».
Я спал, не издавая каких-либо звуков.
И больше не закидывался этими таблетками.
***
Я слушал крики еще несколько
часов, позволяя им наполнить мое тело, как будто оно было жидким. Затем пошел к офису, где надеялся найти парней. Сторона тюрьмы, куда я направлялся, называлась Глаза. Это было место, где охранники — Шэнк, Диего и я — тусовались, и куда «чистильщики», наши помощники, приходили узнавать приказы. Они делали уборку, хоронили людей, в общем, всю грязную работу.






