— Меня зовут Яков Михайлович Ясенев. Я нотариус Сергея Георгиевича Топольского.
— Я не совсем понимаю…
— Сергей Георгиевич просил вам кое-что передать. Вам удобно подъехать сегодня?
— В течении часа устроит? — спросила я, посмотрев на часы.
Нотариальная контора была в тихом центре, в старом доме с высокими потолками и широкими каменными лестницами.
— Александра Алексеевна, — поднявшийся мне на встречу из-за массивного дубового стола мужчина не спрашивал, а утверждал.
— Да, а как вы…
— У Сергея всегда был хороший вкус на женщин.
— Странный комплимент, — я села и почти утонула в мягком кресле.
— Теряю сноровку. Александра Алексеевна, вот, — он подвинул ко мне два конверта — один толстый, второй совсем тонкий и бархатную коробочку.
— Вы знаете,
что там, — кивнула я на конверты.
— Сергей говорил, что в письме все объяснит, это в том, что поменьше, но если хотите, я могу на словах.
— Хочу. Я действительно не понимаю, что происходит.
— Сергей приехал месяц назад, в попыхах, очень быстро, спросил меня, можно ли оформить одновременно завещание и что-то на случай недееспособности. Я предложил доверенность. Собственно, в этом конверте они и есть — на машину, на песни и на половину студии.
— А я тут при чем?
— Доверенности на вас.
Меня как пыльным мешком ударили. На меня?
— Я уже сказал, есть еще завещание. Вообще это нарушение, но Сергей разрешил вам сказать, если спросите — там мало что отличается. Квартира и счета родителям, машина и интеллектуальная собственность вам.
— Почему он так решил?
— Не знаю — нотариус развел руками, — возможно, в письме есть объяснение.
Я взяла тонкий конверт, распечатала, развернула сложенный вдвое лист бумаги и поняла, что здесь читать не смогу. Не при чужом человеке.
— Вы меня извините, но, — я поднялась.
— Конечно-конечно. Если что-то будет нужно, звоните, я подскажу.
Выйдя из конторы, я положила конверты и коробочку на пассажирское
сидение и в нерешительности постояла у машины. Мне нужно было побыть одной. Я почти уверенна, что это письмо ударит по всем больным местам и мне нужно это пережить одной. Если я буду плакать, я хочу делать это искренне, без чужого сочувствия.
Подумала, открыла бардачок и переложила в карман плаща связку ключей от Сережиной квартиры. Не знаю, правильно ли я поступаю, но мне кажется, что так будет лучше.
По дороге пришлось заехать в супермаркет, потому что у Топольского никогда нет ничего кроме коньяка, а я совсем не уверенна, что смогу отважиться на это письмо без наркоза.
Квартира была пустой и осиротевшей. Ничего в ней не изменилось, все вещи на своих местах, вот, даже толстовка так и осталась лежать на спинке кресла — никто не убрал, но что-то, что делала ее домом, исчезло.
Сергей делал ее домом, вот и все.






