Она снова вернулась к своей тарелке.
— Дорогая.
Энди продолжала мотать головой, потому
что единственной альтернативой было заговорить, а это значило сказать правду.
Мать не просила ее вообще ни о чем.
Три года назад Энди шла к своему дерьмовому четырехэтажному дому без лифта в Нижнем Ист-Сайде, ужасаясь перспективе провести еще одну ночь в однокомнатной халупе, которую она делила с тремя другими девушками, ни одна из которых ей особенно не нравилась. Все они были моложе, симпатичнее и большего достигли. Тогда и позвонила Лора.
— Рак груди. — Лора не шептала и не подбирала слова, а перешла сразу к делу в своей обычной спокойной манере. — Третья стадия. Хирург удалит опухоль, после чего, пока я буду под наркозом, проведет биопсию лимфатических узлов, чтобы оценить…
Лора продолжала говорить о том, что ее ждет, несколько отстраненно углубившись в научную специфику, которая прошла совсем мимо Энди, чьи способности обрабатывать вербальную информацию моментально атрофировались. Она лучше расслышала слово «грудь», чем «рак», и тут же представила роскошный бюст матери. Впихнутый в скромный закрытый купальник на пляже. Выглядывающий из декольте на тематическом шестнадцатом дне рождения Энди, где все должны были одеться как персонажи «Гордости и предубеждения». Заключенный под мягкими чашечками и выступающими косточками ее «ЛедиКомфорт Бра», когда она сидела на кушетке в своем кабинете и работала с пациентами, страдающими нарушениями речи.
Лора Оливер не выглядела секс-бомбой, но она всегда была, как выражаются мужчины, очень хорошо сложена. Или, может, так выражались женщины — когда-то в прошлом веке. Лора была не из тех, кто всегда носит макияж и жемчуг, но она не могла выйти из дома, если ее короткие седые волосы не были аккуратно уложены, льняные брюки не были накрахмалены до хруста, а нижнее белье не было чистым и не держало форму.
Энди обычно с трудом удавалось покинуть квартиру. Ей постоянно приходилось за чем-то возвращаться: за телефоном или за пропуском на работу, а однажды даже за кроссовками, потому что она вышла из дома в тапочках.
Когда люди в Нью-Йорке спрашивали Энди, какая у нее мама, она всякий раз вспоминала, что Лора говорила о собственной матери: «Она всегда знала, где лежит крышка от каждой кастрюли».
Энди было лень даже закрыть сумку на молнию.
Лора порывисто втянула воздух,
и на расстоянии в более чем тысячу километров только этот звук в телефонной трубке выдал, как ей непросто.
— Андреа?
Слух Энди, полный нью-йоркского шума, снова сфокусировался на голосе матери.
Рак
.
Энди попыталась прочистить горло. Но не смогла издать ни звука. Это был шок. Это был кошмар.






