Она, Себ и я завязли в рутине, к которой, должна сказать, я приспособилась легче, чем думала.
После того, как накормленная Винтер уснула, я встаю с кресла-качалки, несу ее в кроватку и укладываю, прежде чем оглядеть детскую, которую Себ тщательно покрасил.
Мои пальцы дважды касаются основания лампы, и в комнате становится темно. Как и каждый из вечеров, я беру радио-няню и спускаюсь вниз за стаканом молока.
Ополоснув стакан и засунув его в посудомоечную машину, я иду через дом, тихо пробираясь в свою комнату. Когда я вхожу в гостиную, огонь, мерцающий на темных стенах, застает меня врасплох, и я спотыкаюсь при виде силуэта Романа, выделяющегося при свете огня, стоящего во весь рост… смотря прямо на меня. Его обычно белоснежная рубашка расстегнута, а рукава закатаны до локтей.
Только когда я нахожусь достаточно близко к нему, я вижу кровь, забрызгавшую его помятую рубашку, расстегнутую на груди. Его волосы торчат, видимо, он провел по ним пятерней, его лицо небрито, темные линии окружают его рот и круги вокруг глаз.
– Сядь, -
рычит он и из-за чувства самосохранения, и, надеясь, что он не разбудит Винтер, я молча делаю то, что мне велят.
Он кружит вокруг того места, где я сижу в течение нескольких молчаливых минут, прежде чем открыть папку, которая осталась незамеченной до сих пор, и начинает швырять фотографии его двенадцати жертв.
– Вот почему ты появилась в моей жизни, мышка? Эти женщины, из-за них ты решила разыскать меня? Показать мне любовь? Спасти меня? А? Ты хотела спасти меня от самого себя, Хизер? Так?
Я качаю головой и смотрю на фотографии двенадцати женщин, которые были бы живы и сегодня, если бы не Роман.
– Ты знала, какие руки у этого человека, в которые ты вверяешь свою жизнь, и все же решила это сделать. Одна девушка, которую я убил, заставила тебя сделать выбор, или целая дюжина? Знаю, ты хотела стать тринадцатой, не так ли?
Я вздрагиваю, позволяя воплю вырваться из груди, когда он швыряет ужасающую фотографию обнаженной женщины, ее тело покрыто ссадинами и ранами, она истекает
кровью на кровати, связанная кабельными стяжками, так плотно привязанными к ее шее, ее глаза выпучены, а посиневшие губы резко контрастируют с белыми простынями.
– Номер тринадцать. Это ТО, за что ты любишь меня?!
Я остаюсь прикованной к фотографии, пытаясь вымолвить хоть слово, когда он возвышается надо мной, выхватывает фотографию и разрывает ее перед моим лицом, прежде чем закричать и швырнуть ее обратно на стол:
– В ЭТОМ ДЕЛО?!
– рычит он.
– НЕТ!
– Мои глаза зажмурены, когда слово вырывается из моего горла.
– Чертова ЛГУНЬЯ!
– Бах. Его рука снова с силой ударяется о стол.
Когда мои глаза опускаются вниз, туда, где находится его рука, он показывает другую фотографию.






