Максим смотрит в глаза и тем самым вызывает доверие, хотя от его баса я все еще не способна разговаривать. Это было убийственно резко.
— Извините, я не вам. Замерз и наглотался воды, — произносит он быстро. Вежливо, но при этом не оправдываясь.
— У вас кровь. Извините. То есть вот салфетки. — Я тоже не собираюсь тушеваться.
— Спасибо. Укусила она меня или поцарапала, не пойму, — усмехается Максим грубовато, но как-то беззлобно.
Берет салфетки, прижимает к ране, но промахивается, и темная кровь продолжает течь, капая на белоснежную рубашку.
Я достаю еще одну салфетку и делаю, как правильно. Он перестает озираться и вновь смотрит на меня, слегка озадаченно. Словно ему в голову не могло прийти, что кто-то настолько обнаглеет и осмелится его коснуться. Ему это очевидно не нравится, он... оторопел.
— Вот так, — приговариваю я, как делала мама, когда меня лечила. — Чуть-чуть потерпите. Позвольте вам помочь, вы большой молодец сегодня. Я думала... вы о скалы разобьетесь. — Когда это произношу, явно представляю
себе тонущего малыша и не удерживаю слезу, которая крупной каплей сбегает до подбородка и падает вниз.
Максим приподнимает брови, отчего крови становится больше.
— Страшно было, — добавляю я, вдруг отмечая, что полицейские сирены звучат все громче.
Точно, вот что создает фон
—
кто-то вызвал полицию. Я в суматохе не обратила внимание.
— Спасибо, — бурчит Максим сухо, и мне вновь становится не по себе.
Неловкость усиливается тем, что он начинает расстегивать рубашку. Его замерзшие пальцы плохо слушаются. Зубы стучат.
Я чувствую смущение, находясь так близко. Взгляд падает на темные волоски на груди, на тонкую черную веревочку. Резко поднимаю глаза.
Максим слегка улыбается одним уголком рта. И вновь дрожит. Все это происходит очень быстро.
— Дальше я сам. — Он забирает салфетки. Продолжает добродушно-снисходительно, как-то неожиданно перейдя на «ты»: — А ты, малая, беги скорее. — Кивает наверх. — Полиция сейчас прибудет, не надо, чтобы тебя здесь видели. Чревато.
Я машинально прослеживаю взгляд и вижу Барби, гуськом бегущих вверх по лестнице к площадке, где остались микроавтобусы.
И тут до меня
доходит.
Краска ударяет в лицо с такой силой, что глаза чуть не лопаются! От возмущения внутри что-то взрывается. Да что он себе позволяет! Да как он смеет!
Малая?!
Вспоминаю кожаный микрофон Валерия Константиновича и от злости прижимаю салфетку к ране так, чтобы побольнее было. Максим морщится, отстраняется, и я выдаю:
— Вообще-то я официантка. Трудоустроенная! — И выплевываю в лицо: — Это не стыдно!
Выплевываю натуральным образом
—
на лице Максима моя слюна. Его глаза сужаются, следом, к счастью, ему на плечи набрасывают полотенце.
— Бегу-бегу! — кричит рядом деловитый мужчина с чемоданчиком.






