Больше Тимофей старался не высовываться, никакого плана в голове не созрело, а связываться с непонятным количеством противников, одетых в доспехи, это не то же самое, что отстреливать практически бездоспешных и неопытных разбойников. Эти конечно тоже мастерством на тренировках
не блистали, но защищены были хорошо, с 30–40 шагов можно и не пробить.
«По ногам надо стрелять или в шею. Ага. Так они и будут стоять на месте, пока прицелишься. Это же не конные, которые пусть и быстро передвигаются, но только туда, куда лошадь повернет.»
Голосов становилось все больше и теперь было совсем непонятно, сколько же нападавших.
«Не меньше десятка это точно. Иначе не посмели бы нападать даже на таких алкашей. Наверняка раза в два или три больше. О, похоже боярин наконец-то очнулся. Ну ты и бухать! Пушкой не поднимешь. Тут уже всю твою деревню под нож пустили, а ты все подушку давишь. Защитник земель хренов.»
Судя по звукам, боярин даже попытался оказать какое-то сопротивление, но не слишком серьезное. Вскоре он затих, а короткий взгляд, брошенный в ту сторону, сообщил о том, что его повалили и связывают руки.
«Живой пока, пень старый. Делать что? Мои то все на месте?»
Тимофей принялся изучать крыши соседних домов и почти везде, где должны находиться стрелки, увидел ошалелые и вопросительные взгляды.
«Надеюсь на крышу они не залезут, а то сразу всех спалят.»
Показав рукой, чтобы все пока притихли, Тимофей медленно и как мог осторожно
отполз к противоположному от разворачивающихся событий краю крыши и попытался осмотреть, что же происходит там. К своей радости он почти никого не увидел, но к своему удивлению разглядел Бушу, притаившегося около дровяной поленницы.
«Что ты там дурень делаешь? Какого вообще с крыши слез!»
— Да просыпайся ты, боярин! — вновь раздался голос, но уже ближе к дому парня. Видимо его сюда подтащили.
— Что ж ты, Иуда, сотворить решил?
Хриплый голос Якова Прокшинича ощутимо подрагивал, видимо ему не только хорошо досталось, но и последствия вчерашнего веселья не давали о себе забыть.
— Забираю свое. — раздался уже другой голос, но тоже вполне узнаваемый баритон Алексея Сбыславича.
— Почто на брата руку поднял?
— Какие же вы мне братья, когда в трудную минуту и руки никто не подал. Только говорить и умеете, а как до дела дошло, то и не причем все оказались.
— Попросил бы помощи, я б не отказал. — Яков Прокшинич закашлялся, как будто после своей фразы получил приличный удар под дых.
— У тебя? Да ты сам должен был первым предложить, когда я упредил тебя про татей и помощь свою оказал. Но ты все себе заграбастал. А остальные даже слушать не стали, долговые расписки потребовали, да товары с работой им подавай.






