Грамотин был как раз из тех чиновников, котором на свою судьбу и положение в обществе жаловаться было незачем. Едва ли ни самый худородный из всех заговорщиков, он стал заведовать финансами империи. Однако, Иван Тарасьевич прекрасно понимал, кому он должен быть благодарен за такое назначение. Так что Грамотин был предан не государю, он был человеком Головиных. Между тем, Иван Тарасьевич колебался.
— Семён Васильевич, — обратился Шейн к Головину. — Ты поручался за боярина Грамотина. Так что и следи, кабы не вышло худо. Мы уже повязаны и наговорили на четвертование.
Шейн не стал слушать заверения Головина, что
Грамотин не предаст, а обвёл всех собравшихся взглядом и жёстко, как не всегда получалось даже у императора, сказал:
— Выхода отсюда более нет. Мы или свалим Димитрия, или помрём сами.
— Ты не пужай, Михаил Борисович, — сказал Головин. — Чай не дурни собрались, и все разумеют, что дороги назад не будет, и понять повинны, что без местничества и роды наши захиреют и погибнут. Ты только скажи, как нам сделать так, кабы до поры никто не прознал. Сгинуть за просто так я не желаю. Ещё и семьи уберечь нужно.
Прежде всего, проблемой была служба Ляпунова, в меньшей степени Пожарского, который, кстати, оказался слишком предан императору. Шейн ухмыльнулся и стал рассказывать, каким именно образом он вычислил у себя в окружении всех соглядатаев Ляпунова. Михаил Борисович описывал модели поведения шпионов, по которым их можно вычислить, как именно ведётся слежка, кого в первую очередь нужно проверить. Рассказывал с упоением, громко и обстоятельно, потому, когда Михаил Борисович резко замолчал, это стало неожиданным для присутствующих.
— Введите! — прокричал Шейн, и уже меньше чем через минуту в комнату дома старосты, где и происходило совещание,
ввели человека.
Было видно, что мужчину пытали, причём даже по жестоким меркам времени бедолага испытал на себе, казалось, все круги ада. Один глаз был вырезан, на лице нет живого места, так как кожа в сплошных ожогах, рука сломана, часть кожи на спине срезана.
Головин перекрестился и с неподдельным страхом посмотрел на Шейна. В голове у мужчины рождались мысли о том, что он что-то сделал неправильно, что, как истинный христианин, не должен в этом участвовать. Но здесь же пришло осознание того, что уже за одно присутствие на таком совещании казнят и его, и весь род. Вероятно, что пострадает и немалое количество дворян, которые останутся верны роду Головиных. Так что говорить о том, что Головин передумал участвовать в заговоре, не приходится. А воевода Шейн здесь и сейчас отрезает присутствующим возможность сдать назад и уйти в сторону.
— Вот главный пёс Захария Ляпунова. Это он докладывал обо мне в Москву. Многое стервец знал о своих подельниках-псах, всё рассказал.






