Пока стою тут, меня охватывает новый приступ ужасного страха. Что он сделает, если получит Бел в свои руки? Девушку, которой можно было бы швыряться и продать своим друзьям, чтобы ее использовали, поиздевались и выбросили. Ему всегда было наплевать на меня, а он меня вырастил, но не ее… он сказал ей всего пять слов. Если он так обращается с тем, кого якобы любит, могу только представить, что он сделает с ней. Я должен разобраться в ситуации. Раскрутить ее. Пусть он сосредоточится на мне, а не на ней. Точно так же, как в случае с мамой.
Отец усмехается, и я ненавижу видеть себя в каждой черте его лица. Неужели однажды я стану таким же? Вымещающим свою боль на остальном мире? Причиняющим боль тем, кого люблю, черт возьми? Боже, надеюсь, что нет.
— Твоя единственная чертова работа — слушать и повиноваться мне!! А теперь, мать твою, слушай! — он молниеносно пересекает комнату, его рука
обхватывает мое горло, длинные пальцы впиваются в плоть. Для старика он чертовски силен. — И ПОВИНУЙСЯ! — выкрикивает он эти слова мне в лицо. Я даже глазом не виду от ярости, которую он выплескивает.
— Чего ты хочешь? — выдавливаю я, едва в состоянии набрать в легкие воздуха, чтобы заговорить. Я должен сделать все возможное, чтобы обезопасить их, пока не придумаю другой план, что-то получше. Способ, чтобы избавиться от него.
— Я только что сказал тебе. — Он снова толкает меня, и я врезаюсь в плиту, едва удерживаясь на ногах. Мы смотрим друг на друга, и я понимаю, что ситуация будет становиться только хуже, если не подчинюсь ему. Нельзя сказать, что он не удержит меня здесь и не пошлет одного из своих тупых головорезов напасть на Бел, и тогда нам всем будет хреново. Я буду вынужден наблюдать за происходящим, чувствуя вину за то, что привел ее в свою жизнь.
— Хорошо, но не вмешивай ее в это. Если хочешь причинить кому-то боль, я здесь. Сделай больно мне.
Отец одергивает манжеты и поправляет галстук-бабочку.
— Как поэтично, что даже когда правда решает твою судьбу, ты все равно хочешь защитить ее. — Он качает головой. — Позволь мне помочь тебе кое-что уяснить. То, что я делаю с ней или не делаю — не твое гребаное дело. Я не отчитываюсь перед тобой, это ты отчитываешься
передо мной. Думал, ты начинаешь это понимать, но, оказывается, ошибался. Я позабочусь об этом.
В глубине моего сознания зарождаются вопросы, и я хочу знать, кто снабжает его этой информацией. Вспоминаю, как Себастьян кричал по телефону на французском. Это единственный язык, помимо английского, который знает мой отец. Неужели Себастьян шпионил за мной для моего отца, чтобы защитить? На мгновение мое тело вспыхивает, когда вспоминаю, как Себастьян крутился вокруг нее после объявления. И как наседал на меня в последнее время. Он всегда считал, что возглавить Милл должен был он. А не я.






