Столько давящих, прижимающих к земле воспоминаний. У него остались лишь они, заставляющие нищенски скулить через зубы. Обдуваемый мучительно теплым, равнодушным к его боли ветром, со слезами, грязными разводами смывающими кровь и землю с лица.
Каждый шаг, каждый необдуманный поворот вел его к этому моменту.
Наслаждайся. Пожинай. Впитывай.
Это не вынести, через такое не должен проходить никто. Сумей он подняться, он без промедления напоролся бы на острый сук. С собою нет даже жалкого ножа, ему не заставить замолкнуть внутренних бесов.
Один. Он остался совсем один.
Прости меня, Катя.
Глазные яблоки дрогнули и закатились под закрывающимися веками.
Его уносила пустота.
Эпилог
Утро началось с нахального вздоха прямо в ухо. Смолька теряла совесть. Отбиваясь от капризных кошачьих ласк, Бестужев в полудреме нашарил рукой будильник и застонал, приоткрыв один глаз. В предрассветной темноте на циферблате высветилась половина пятого утра. До будильника ещё спать и спать, но прожорливое животное уже наминало на нем одеяло. Пришлось подниматься.
Прошлепать босыми ногами до кухни, открывая упаковку влажного корма и запуская кофеварку. Животное жадно ринулось к миске, урча и чавкая. Совсем не похожа на свою скромную и тихую тезку. Как она там?
Кофе, как всегда, не удался, а мир так и остался серым, лишенным запахов и чувств. Ему доступна лишь кофеиновая горечь и привкус сожаления, пощипывающий кончик языка. Даже через три года, закрывая глаза он видел её. Четкий образ. Неуверенную улыбку с подрагивающими углами губ, лукавые глаза и острый разворот ключиц. Его собственный ад неизменно тянул к нему распростертые тонкие руки, распахивая манящий пухлый рот. Её лицо. Единственное цветное пятно в этом мраке, единственная надежда, которой лучше бы умереть. Но она извращенно мутировала, высохшая, хромая, она тянулась следом, не позволяя сунуть в петлю шею.
Славик вот сунул.
Бестужев до сих пор помнил тот день: опрокинутая инвалидная коляска, синеющие губы и закатившиеся глазные яблоки с мелко подрагивающими веками. Он тогда успел. И в благодарность получил по роже увесистым кулаком.
Они все не справлялись, каждый тонул и не мог никак вынырнуть. Козьи кочи вырвали из них души и кромсали до сих пор. Там, среди высоких деревьев
и игриво блестящего озера, где болота шептали нежные обещания погибели, а моровые избы смотрели величественно в оба мира сразу. Там каждый из них потерял что-то важное, вернулись уже пустые оболочки.
Елизарову бы радоваться – он выжил. Несмотря на огромную потерю крови и раздробленные в муку кости он выкарабкался. Только что на ноги обратно не встал. А этот дурак усердно лез в петлю – дважды его вытягивала мать, единожды Бестужев.






