Яркий утренний свет проникает в окно и ложится на мой рисунок таким радостным сиянием, что это кажется кощунственным для этого рисунка. Морщусь, встаю с места и решительно задёргиваю шторы. Иду обратно. Вот так лучше.
Ни мне, ни этому Волку не идёт яркий свет. Уж лучше ночью, когда все спят. Днём приходится снова надевать маску и улыбаться, чтобы не тревожить близких. Я никому не рассказывала о своём сне. И о том, из-за чего не сплю ночами. Родителям и так из-за меня достаётся, я знаю, как сильно они переживают обо мне.
Снова смешиваю краски и пытаюсь получить нужный оттенок серебряной шкуры. Мазки краски ложатся неуверенно и как-то криво… опять. Мне совершенно не нравится.
Я написала уже столько картин, что ими уставлены и увешаны все стены моей комнаты, из которой я почти не выхожу. Я прожила столько жизней и столько сюжетов, что их хватило бы на несколько человек – потому что полёт моей фантазии, это единственное, что спасает в моём вынужденном заточении.
Впервые такое, что рука не слушается. А ведь именно эту картину мне хочется написать хорошо, никогда сильнее ничего не хотела! Как будто, если я её нарисую, смогу
приручить этого Волка, и он обретёт, наконец, покой в моих руках.
И вот такая неудача, раз за разом.
Бросаю кисть. Снова выходит полная ерунда.
Боль растекается по сердцу, я тру под грудью и уговаривают сердечко успокоиться и не колотиться так сильно.
Не хватало ещё коньки отбросить из-за сна.
Какая глупая была бы причина.
О моей болезни впервые узнали, когда мне было три года. Родители взяли меня с собой для очень важного и ответственного дела – выбирать моего собственного котёнка снежного барса. У каждого ребёнка Вождя Таарна по традиции должен быть собственный барс. Эти величественные звери – на гербе нашего Клана. Они для нас лучшие друзья, помощники, верные ездовые животные, охотники, защитники… няньки для детей.
Мы пришли в огромное деревянное строение, где спят и отдыхают наши барсы. Там как раз недавно одна кошка родила котят. Их было столько, и они были такие милые… я разволновалась, не знала, какого выбрать.
И упала в обморок.
Меня показали нашему друиду, Гордевиду.
Он долго осматривал меня, хмурился. Мерял пульс. Прикладывал ухо к груди. А потом сказал родителям, как есть. Мама потом долго плакала, пыталась скрыть от меня слёзы, но я всё замечала. Она до сих пор иногда плачет по ночам, я вижу её красные глаза. Но для меня у неё всегда только улыбки. У отца был такой вид, словно ему хочется разобрать горы Таарна по камушку. Но что тут сделаешь? Даже у самых сильных бывают вещи, которые вне их власти.
Гордевид сказал, что мое сердце нужно беречь, как хрустальное.
Мне ни в коем случае нельзя волноваться, переживать, нервничать.
Нельзя быстро бегать. Нельзя танцевать. Нельзя вообще ничего.






