Еще раз приносим вам наши глубочайшие извинения.
Колм, главный надзиратель Ее Величества королевы Игрейны II Монаган
Эйслинн перечитала
письмо дважды, просто чтобы убедиться.
К третьему разу ее глаза начали затуманиваться от слез. Паника сдавила горло, и она приложила ладонь к щеке, чтобы почувствовать, как она горит.
С юности у Эйслинн были проблемы не только с чтением эмоций других, но и со своими собственными. Они бурлили внутри нее, иногда такие мощные, что она могла ощутить их вкус на тыльной стороне языка. По мере взросления, она лучше умела справляться с ними, понимать, когда их становилось слишком много, и ей нужно было либо уединиться, либо перенаправить свое внимание.
Именно тогда, когда эмоциям не было выхода, как пару в чайнике, оставленном кипеть слишком долго, она взрывалась. Она не могла контролировать или остановить это, все выливалось из нее мощным потоком, который оставлял ее опустошенной, дрожащей и напуганной.
Она так сильно боялась своих припадков, что приложила огромные усилия, чтобы научиться контролировать их. Сначала ее родители, а затем сама Эйслинн строго контролировали ее окружение, постепенно внося изменения — доверенный персонал сохранялся годами, подавались знакомые блюда, а сюрпризов было немного. Занимаясь этим и пытаясь узнать, что может вызвать приступ, она годами не чувствовала даже всплеска тех бурлящих эмоций,
которые угрожали захлестнуть ее и взять верх.
Но письмо Начальника Тюрьмы, его новости…
Эйслинн сделала еще один вдох, воздух застрял в ее сдавленном горле.
Ее язык прилип к небу, и внезапно насыщенный зеленью воздух стал слишком густым. Она ахнула и упала на колени, слезы текли, быстрый и горячие, когда разочарование и горе захлестнули ее.
Как он посмел?
Как он мог это сделать?
Слезы приходили легче, чем дыхание, Эйслинн схватила большие пригоршни разросшейся травы и начала рвать. Земля забрызгала ее юбки и распущенные волосы, но она вырвала еще одну пригоршню.
Ее никчемный брат был где-то там, вытворяя бог знает что!
Что бы он сделал?
Что я скажу отцу?
Эйслинн подавила рыдание, до крови прикусив внутреннюю сторону щеки. Судьба распорядилась так, что ей придется рассказать отцу.
Каждый пучок травы в пределах досягаемости был вырван со своего места, пока Эйслинн не осталась задыхаться и трястись.
Она присела на корточки и вытерла влажную щеку тыльной стороной грязной ладони.
«Возьми себя в руки»,
резко сказала она себе
. «Это ничего не даст».
Постепенно ей удалось сдержать все, что хотело вырваться и расплескаться. Ей нравилось представлять, как рыбак вытаскивает свои сети. Все возвращалось на лодку, где и должно быть.
Шли минуты, и Эйслинн смогла взять себя в руки. Когда она встала, чтобы отряхнуть грязь с юбки, ее колени почти не дрожали.






