Барон, если есть желание, осмотрите экипаж!
– Всенепременно, милостивые государи, всенепременно. Только позвольте мне пригласить вас к себе в усадьбу, где я смогу это сделать.
– Господин барон, мы бы с удовольствием, но, к сожалению, мы торопимся, - ответил я, показав в ответной улыбке все тридцать два зуба. Уж больно приторным был этот барон, навязчивым. В общем, не понравился он мне. Очки опять же эти странные.
– Как жаль,
милостивые государи, как жаль… но все равно придется! – с этими словами барон снял очки и посмотрел на меня своими огромными, размером с блюдце, глазами.
Стоило мне взглянуть в эти глаза, как они стали увеличиваться в размерах, и я вырубился.
Очнулся я в каком-то подвале на охапке гнилой соломы. Голова раскалывалась, будто я гулял неделю. Я никак не мог сфокусировать взгляд.
Когда мне это удалось, огляделся по сторонам. В двух шагах от меня стонал, держась за голову, Шереметьев.
К противоположной стене был прикован Олег Сельвестрыч. Причем был он прикован и за руки, и за ноги, и за пояс, и за шею. Рот у орка был прикрыт металлической пластиной. Он не стонал, а только корчил рожи.
Кажется, попадать в различного рода подвалы этого мира становится для меня традицией. И вряд ли ее можно назвать хорошей.
– Как ты, Сергей? – спросил я Шереметьева.
– Голова трещит, как с тяжелого похмелья. Воды бы.
Я обвел взглядом помещение. Воды нигде не было.
–
Пить! – прохрипел Сильвестрыч.
Я с трудом поднялся на ноги и попытался дойти до двери, чтобы постучать и потребовать воды. Однако, чтобы добраться до двери мне не хватило буквально пары метров цепи, которой я был прикован к стене за щиколотку. Я зарычал от бессилия. Хотя это я себе польстил. Мой рык больше смахивал на стон. Да, да тот самый, который «у нас песней зовется», когда стонешь в бессильной ярости.
Но, о чудо, меня будто кто-то услышал с той стороны, и подвальная дверь распахнулась. В проеме стоял все тот же барон Ландорф.
– Барон, что это все значит!
– Ничего особенного, Андрей Борисович! Кроме того, что вы будете преданы суду. Вы и прапорщик Шереметьев.
– Какому суду! За что? – это уже Сергей нашел в себе силы подать голос.
– Какому, а точнее, чьему суду, вы скоро узнаете. А за что, по-моему, и так ясно. Мало, того, что вы якшаетесь с представителем другого рода, заметьте заведомо, более низкого по уровню развития, так вы это делаете в то время как царь-император и вся Русь-матушка ведет с ними тяжелую войну.
Я поймал себя на мысли, что слушать разглагольствования остзейского барона с немецкой фамилией и акцентом о Руси-матушке, при других обстоятельствах было бы даже забавно. Но я никак не мог понять, что хочет от нас барон. Судя по всему, Шереметьев тоже.
– С кем это? – спросил он.






