Голос ломался, но я услышал
каждую ноту. Как в том караоке в Твери…
И все внутри разлетелось на куски.
Не оборачивайся, Рома.
Только не оборачивайся.
Не смей.
Я зажмурился и сжал кулаки.
А потом ее голос стих.
Камера встретила меня глухим холодом и тухлой сыростью. Железная дверь лязгнула, будто хохотнула в лицо, и захлопнулась за спиной. Металл дрогнул, замок щелкнул — и я снова был в своей клетке.
Я завалился на койку и рухнул на спину, упершись глазами в облупленный потолок. Ничего не видел, кроме ее лица, ее пальца на стекле. И этих слов… про семью. Про пацана с черными глазами.
Гаечный ключ мне в глотку. Я глотал воздух, который казался отравленным. Хотел вырвать из себя это ноющее горько-сладкое чувство.
Сквозь маленькое зарешеченное окно пробивался тусклый свет, разрезая пол на серые, как пепел, полосы. Казалось, что я лежу на дне могилы.
Каждую ночь, когда весь этаж вырубался, меня начинало потряхивать. Все время видел ее, как улыбалась сквозь слезы, слышал, как голос у нее дрожал, когда пела…
И каждый раз меня ломало, будто я переживал все заново.
Здесь это было западней: кроме воспоминаний о ней ведь ничего и не было. В этих стенах ничего не происходило, размышлять было не о чем.
Во мне была только она.
Сны были тяжелые, вязкие, как болотная трясина: я видел, как она уходит вдаль по питерской набережной, в желтых цветах барбариса, а я ору, захлебываясь собственным криком, но не могу дойти до нее: цепи на ногах режут кожу, ржавые, тяжелые, как мои грехи.
Просыпался в холодном поту, глотая ржавую пыль камеры.
Смотрел на зарешеченный квадрат неба, и в груди
ревело.
Нахрена сказала мне такое? Как теперь ее отпускать?
И когда колония оживала, шумела голосами, гремела мисками, я молчал, как проклятый.
Я любил ее так сильно, что готов был терпеливо гнить здесь, только бы не втягивать ее в этот ад.
Но она решила иначе.
Упрямая.
Писала.
Короткие колючие письма.
Слова раздирали до крови. Отпечатывались в голове и крутились в черепной коробке даже во сне.
Она мучила меня. Не отпускала никак.
Я обещал себе не читать. Но как только приносили очередной конверт с запахом ее духов, я был готов рвать его зубами, жадно вытаскивая бумагу.
Я знал их наизусть, но все равно перечитывал снова и снова.
Я хотел, чтобы она шла дальше без меня.
Чтобы забыла меня. Но забывать сам не хотел. Я за нее держался.
За фото, что она клала в каждый конверт. Свои фото. Маленький кусок ее мира, в который я уже не мог попасть.
На фоне вывески магазина, на набережной, в откровенном белье, без него. Сука.
Бесило, что эти фотки видели другие, когда вскрывали переписку. Теперь каждый новый конверт сопровождали сальные шуточки и свист. Мне было срать.
Я ждал ее писем. Как одержимый. Ждал, что она снова появится между строк.






