По лестнице спускаемся без происшествий. Но на улице из ближайшей калитки нам навстречу какая-то тетка чешет. Приостанавливаюсь. Делаю вид, что поправляю ребенку шарф и капюшон ему натягиваю, стараясь заслонить его и самой не светить лицом.
— Миша, мы сейчас с тобой в одно место поедем на
машине. Мама тебя там ждет. Поедем к ней?
И мальчик кивает.
— Вот как хорошо!
До машины тоже благополучно добираемся. Усаживаю его на заднее “Матиза”, пристегиваю.
К бабкиному участку в СНТ на Химчистке подъезжаем уже в потемках.
Шлагбаум поднят. В будке, где летом дежурит охранник, пусто.
Электричество в садах еще в октябре отключили. Люди разве что в погреба, у кого есть, могут припереться. Но я никого не встречаю.
В домике темно, холодно и сыро.
Первым делом нахожу свечу и зажигаю.
Мальчишку на стул усаживаю. Тот уже шмыгает носом.
— Холодно тут, да. А я печку сейчас затоплю. У нас и дрова есть.
Печь я раньше никогда не топила. И в этом домике всего несколько дней ночевала, когда летом с матерью поругалась и на связь не выходила. Вот они тогда у меня попрыгали! Сразу как шелковые оба стали!
У родителей еще своя дача есть. А это так — название одно.
В
который раз ворчу на покойную бабку. Лучше бы она мне квартиру свою завещала, а не эти развалины. Но, может, оно и к лучшему. Здесь мальчишку точно искать не станут.
Когда дрова схватываются огнем, я уже не переживаю, что кто-то заметит дым из трубы. Совсем стемнело.
Середина декабря. Небольшой мороз, но снега нет, оттого холод труднее переносится.
Ладно. Дрова есть. Этой ночью точно не замерзнем. А завтра… видно будет.
Шарю по шкафам. Пусто. Я сюда толком ничего не привозила.
Есть электрический чайник и пара бичпакетов. Но без света толку от этого добра?
— Ты есть, наверное, хочешь? — обращаюсь к притихшему мальчику. Он угрюмо смотрит вниз, будто понимает, что дела его плохи. — Молчишь, немтырь? Так ей и надо… Мамашке твоей… Будет знать, как забирать чужое. Воровка твоя мамка. Дрянь. Крыса…
Вскочив, Женькин выблядок с размаху лупит меня. Дотягивается кулаком прямо в подбородок!
— Ах-ты, гаденыш! — за капюшон его хватаю и трясу. — Я тебе сейчас знаешь, что?! Закрою и оставлю тут! В темноте! Понял?! — Оттащив его к дивану, бросаю кулем. — А я еще ее жалела! Нищебродку
эту! От кого она тебя родила?! Не знаешь? Она-то сама хоть знает?! — Мне приходит в голову шальная мысль. — А, может, она тебя от деда своего… А что? Они в одной комнате столько лет вдвоем… Не удержался старый и согрешил… Вот уржаться! Знаешь, как это называется, дружок? Инцест, Миша. Кровосмешение. Приводит ко всяким уродствам и отклонениям. Кто знает… Кто знает… Молчишь… — Свет свечи едва достает до угла, в который забился мальчик. Но я вижу его взгляд — упрямый и злой.






